Хренков Дмитрий. Анна Ахматова в Петербурге - Петрограде - Ленинграде
Глава 2. Волшебный воздух

Глава 2

Волшебный воздух

Как в ворота чугунные въедешь,
Тронет тело блаженная дрожь...

В ЦГАЛИ хранится написанный собственноручно Ахматовой листок с ее петербургскими, петроградскими и ленинградскими адресами. В первой строке значится: Казанская, 4/2. Потом он мелькнет еще раз, но относиться к нему следует как к случайной гостинице.

Анна Андреевна Горенко, взявшая литературный псевдоним по имени бабки, ведущей родословную от татарских вельмож, родилась 23 июня 1889 года под Одессой, на Большом Фонтане. Отец се был отставным инженером-механиком флота, мать - Инна Эразмовна - в молодости была близка к народовольцам. Когда Анне исполнился год, семья перебралась на север. Недолго жила в Павловске, а потом прочно обосновалась в Царском. Селе. Здесь будущая поэтесса прожила шестнадцать лет.

То была светлая и трудная пора. Светлая - потому, что север щедро распахивал перед приезжими красоты своих лесов, парков, озер, дворцов. Времена года причудливо перемешивали краски земли и неба, а воздух полнился запахами, прекрасными и таинственными. Трудная пора была связана с семейными неурядицами.

В конце концов супруги Горенко разошлись. Но еще страшнее была болезнь, преследовавшая детей этой семьи, - туберкулез. Еще до рождения Анны умерла первая дочь Горенко, Ирина, в 1906 году скончалась старшая сестра, Инна, а в 1922-м - младшая, Ия. Не миновала болезнь и Анну. Активный процесс в легких у нее начался, когда она оканчивала гимназию. Пришлось временно сменить место жительства. Но в Киеве, куда Анна переехала с матерью, здоровье ее пошло на поправку, хотя и потом еще не раз болезнь будет доставлять немало неприятностей.

Жизнь в Царском Селе сыграла огромную роль в формировании будущей поэтессы. Здесь все было настояно на высокой поэзии.

Немного на карте России мы найдем таких мест, которые могли бы сравниться с этим. Ныне бывшее Царское Село носит имя великого русского поэта Пушкина.

Город возник не сразу. В начале XVIII века на этом месте была Сарская мыза. Уже тогда царь Петр I разглядел красоты здешних мест и щедро отдал землю своему любимому фавориту А. Д. Меншикову. Но сиятельному царедворцу было не до того, чтобы осваивать мызу. И земля была в конце концов "отписана" жене царя Екатерине Алексеевне. При ней-то, в 1718 году, началось строительство "каменных палат о шестнадцати светлицах". В 1743 году знаменитый в то время архитектор М. Г. Земцов разработал проект нового дворца, но был утвержден проект другого замечательного зодчего - А. В. Квасова, и под его руководством С. И. Чевакинский начал новое строительство, которое завершилось уже усилиями Ф. -Б. Растрелли.

Так будущее Царское Село стало не только строительной площадкой, но на долгие годы и местом, где старались проявить свой талант многие зодчие и простые работные люди - непревзойденные русские умельцы. Лишь во второй половине XVIII века Царское Село в основном приобрело тот облик, который мы видим сегодня.

В 1792 - 1796 годах по проекту архитектора Дж. Кваренги был построен Александровский дворец. Здесь также славно потрудились Ч. Камерон, Д. Ринальди, Ю. Фельтен, В. и И. Нееловы. Дворцы и другие постройки окружили садами и парками. И потекла в Царское знать, чтобы проводить здесь свой досуг. В 1811 году был открыт здесь Лицей, в числе первого выпуска которого оказался Александр Пушкин. Сюда была проложена из Петербурга первая в России железная дорога.

Все это умножало славу Царского Села. В историю входили имена замечательных русских людей, которые жили и работали здесь. Список их следовало бы открыть Михаилом Ломоносовым. А потом войдут в него Гаврила Державин, Николай Карамзин, Денис Давыдов, Петр Чаадаев... Список будет расти, шириться, имена замечательных деятелей русской культуры прихотливо украсят его. Неспроста до сих пор город Пушкин зовется у нас городом муз. В этом названии переливаются красками не только имена далекого прошлого. Многое здесь сделано и в годы Советской власти.

Во времена юной Ахматовой Царское Село продолжало славиться своими людьми. Достаточно вспомнить, что директором мужской гимназии здесь был замечательный поэт Иннокентий Анненский, сыгравший столь большую роль в развитии нашей культуры. И не только как поэт, но и как гражданин. Он был известен "неслыханной дерзостью" - защищал перед царским министром своих старшеклассников, принявших участие в уличных демонстрациях 1905 года. Он пытался убедить министра в том, что "молодежь прекрасна во всех благородных порывах и возвышенных движениях души". Неудивительно, что Анненский разрешил отслужить в гимназической церкви панихиду по казненному лейтенанту П. П. Шмидту, возглавившему восстание черноморских моряков.

Общение с подобными людьми очень много значило для будущих поэтов. Не только для Ахматовой. Она вспоминала, что учениками Анненского оказались такие разные, непохожие друг на друга поэты, как Б. Пастернак, О. Мандельштам, Н. Гумилев и даже В. Маяковский и В. Хлебников. В своих размышлениях о поэтах-современниках Анна Андреевна цитирует "Колокольчики" Анненского и утверждает: "Мы не ошибемся, если скажем, что в "Колокольчиках" брошено зерно, из которого затем выросла звучная хлебниковская поэзия. Щедрые пастернаковские ливни уже хлещут на страницах "Кипарисового ларца"2. Истоки поэзии Николая Гумилева не в стихах французских парнасцев, как это принято считать, а в Анненском. Я веду свое "начало" от стихов Анненского. Его творчество, на мой взгляд, отмечено трагизмом, искренностью и художественной цельностью..."

Впрочем, для формирования личности человека много значила и сама жизнь среди великолепных памятников русской архитектуры, возможность бродить меж озер, слушать пение птиц, журчание ручьев, а то и посидеть у дороги, где в 1900 году был открыт памятник Пушкину работы Р. Р. Баха.

Инна Эразмовна старалась привить детям любовь к литературе, к стихам. Правда, первыми из ее уст Анна услышала строки не Пушкина, тень которого витала в парках Царского, а Некрасова. Но важно, что книга с ранних лет была для Анны не учебником, по которому нужно было заниматься в гимназии, а приглашением в дальние дали, к чему-то очень важному, дававшему простор воображению и мечтам. Вспомним: Пушкин называл Царское Село Отечеством - и не только для одного себя, а для всех, кто пробует перо. Он провел в Царском прекрасные годы, здесь созрел его гений. Сюда к Пушкину из Павловска приходил Гоголь, чтобы прочесть страницы "Вечеров на хуторе близ Диканьки", на которых еще не просохли чернила. 13 декабря 1834 года в Царское, в лейб-гвардии гусарский полк, прибыл только что произведенный в корнеты Лермонтов, а еще через три года здесь, на квартире Лермонтова, будет произведен обыск в поисках "крамольных" стихов, сочиненных на смерть Александра Сергеевича.

Часто ли мы задумываемся над тем, как и почему иные места на земле становятся для миллионов людей святыми? Одни навсегда запечатлевают в своей памяти красоты природы. Другие отдают им свою любовь за то, что родились именно на этой земле. Третьи с восторгом вспоминают знаменитых земляков. Но особенно ценится труд, преображающий обычную землю в подлинное великолепие. Говоря о городе Пушкине, мы должны иметь в виду все эти слагаемые. Действительно, место для мызы в свое время было выбрано прекрасное. И все же красоты Пушкина - рукотворные. Эти рощи и озера, парки и здания свидетельствуют о неутомимости и талантливости рук крепостных, художников и архитекторов, всласть потрудившихся тут. Об этих местах так много написано в русской литературе, что, пожалуй, ни один из нас, даже случайно ступивший на эту землю, не может не вспомнить хотя бы строки, мельком прочитанной в детстве.

Город Пушкин в годы Великой Отечественной войны стал полем боя. Здесь три долгих года хозяйничали гитлеровцы. С непостижимым для нормального человека упорством они пытались стереть с лица земли все, что было предметом гордости нашего народа. Кажется, они преуспели, как никакие другие вандалы, прошедшие за историю человечества по земле. Помню, в 1944 году мы вошли в город, в котором не было не только дома, но, кажется, кирпича, не раненного пулей, осколком. Сердце кровью обливалось от боли. Но - странное дело! - открывшаяся взору картина рождала не отчаяние, а какое-то иное чувство. После мы нашли ему точное название - вера! Да, солдаты, защищавшие Ленинград, обильно окропившие собственной кровью всю дальнюю дорогу к Победе, не сомневались, что наступит пора возрожденной красоты.

Так оно и случилось.

Как-то Ахматова рассказывала, что долго не могла прийти в себя после первого посещения освобожденного Пушкина. Тогда (11 июня 1944 года) она выступала здесь по радио, а потом крайне неохотно принимала приглашения посетить восстанавливаемый город. Она не была суеверной. Но слишком дороги для нее были эти места, так много было связано в ее душе с ними, что она не могла, не хотела подвергать себя мукам. И все-таки она чутко слушала вести, шедшие из бывшего Царского. Добрые вести помогали ей жить, и она снова и снова вспоминала места, где прошла ее юность и где она познала первую настоящую радость, когда увидела, что ее слово, занесенное на бумагу, способно тронуть сердце другого человека. Здесь судьба свела ее с Н. С. Гумилевым.

Первыми ее воспоминаниями о жизни, как писала она, навсегда останутся "царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал...". Пятнадцать лет она прожила в одном доме, что стоял на углу Широкой улицы (ныне улица Ленина) и Безымянного переулка. Дом рухнул еще в 1905 году, рухнул от старости, но, видимо, потому, что он был стар, во всех его уголках гнездилось что-то таинственное, о чем рассказать можно было, пожалуй, только стихами. Когда Анна Андреевна в один из своих приездов в Пушкин увидела новую Привокзальную площадь, где некогда стоял дом, в котором она выросла, ей захотелось вспомнить те далекие времена. Она даже взялась за очерк, назвав его "Дом Шухардиной".

"Дом темно-зеленый, с неполным вторым этажом (вроде мезонина). В полуподвале мелочная лавочка с резким звонком в двери и незабываемым запахом этого рода заведений. С другой стороны (на Безымянном), тоже в полуподвале, мастерская сапожника, на вывеске сапог и надпись: "Сапожник Б. Неволин".

Набросков очерка сохранилось довольно много. Иные из них до сих пор хранятся в архивах, не напечатаны, другие увидели свет в двухтомнике сочинений Ахматовой.

"Дому было 100 лет, - читаем в другом отрывке. - Он принадлежал похожей на рысь купеческой вдове Евдокии Ивановне Шухардиной, странными нарядами которой я любовалась в детстве... Говорили, что когда-то, до железной дороги, в этом доме было нечто вроде трактира или заезжего двора при въезде в город".

Еще в гимназическую пору Ахматова пыталась вникнуть в историю дома. Ей казалось, что история запечатлена на обоях. "Я обрывала в моей желтой комнате обои (слой за слоем), и самый последний был диковинный - ярко-красный. Вот эти обои были в том трактире сто лет назад, - думала я".

"Мимо дома, - писала Анна Андреевна в другом наброске очерка, - примерно каждые полчаса проносится к вокзалу и от вокзала целая процессия экипажей. Там все: придворные кареты, рысаки богачей, полицмейстер барон Врангель стоя в санях (или пролетке) и держащиеся за пояс кучера, флигель-адъютантская тройка, просто тройка (почтовая), царскосельские извозчики на "браковках". Автомобилей еще не было".

"... А иногда по этой самой Широкой от вокзала или к вокзалу, - читаем еще в одном наброске, - проходила похоронная процессия невероятной пышности: хор (мальчики) пел ангельскими голосами, гроба не было видно из-под живой зелени и умирающих на морозе цветов. Несли зажженные фонари, священники кадили, маскированные лошади ступали медленно и торжественно. За гробом шли гвардейские офицеры... и господа в цилиндрах. В каретах, следующих за катафалком, сидели важные старухи с приживалками, как бы ожидающие своей очереди, и все было похоже на описание похорон графини в "Пиковой даме".

Я выбрал отрывки эти не случайно, и не только для того, чтобы показать удивительную цепкость памяти Ахматовой. Память помогала ей всегда оставаться поэтом и одновременно точным летописцем. Об этом тоже можно прочитать в набросках воспоминаний, которые остались ненапечатанными. Больше всего в воспоминаниях она ценила точность. В "Листках из дневника" она не без сарказма пишет об известном ленинградском прозаике, которого все мы хорошо знали как краеведа и знатока русского языка. Анна Андреевна тоже неплохо к нему относилась. Но истина была для нее дороже.

"Сейчас с изумлением прочла в "Звезде"... что Мария Федоровна (речь идет о царице Марии Федоровне. - Дм. X.) каталась в золотой карете. Бред! - Золотые кареты, действительно, были, но им полагалось появляться лишь в высокоторжественных случаях - коронации, бракосочетания, крестин, первого приема посла. Выезд Марии Федоровны отличался только медалями на груди кучера. Как странно, что уже через 40 лет можно выдумывать такой вздор. Что же будет через 100?"

Сама она предельно точна в описаниях. И не только в прозе, которая появится в зрелые годы, но и в юношеских стихах. Сегодня они прочитываются как записи в дневнике:

По аллее проводят лошадок.
Длинны волны расчесанных грив.
О, пленительный город загадок,
Я печальна, тебя полюбив.

Или:

... А там мой мраморный двойник,
Поверженный под старым кленом,
Озерным водам отдал лик,
Внимает шорохам зеленым.

И моют светлые дожди
Его запекшуюся рану...
Холодный, белый, подожди,
Я тоже мраморною стану.

Перечитывая известные стихи, мы, конечно, понимаем, что Ахматова главное видела не в том, чтобы запечатлеть дорогие ее сердцу картинки, а передать состояние души. И это лучше получалось, когда она могла слить себя с окружающей землей.

Я пришла сюда, бездельница,
Все равно мне, где скучать!
На пригорке дремлет мельница.
Годы можно здесь молчать.

Над засохшей повиликою
Мягко плавает пчела;
У пруда русалку кликаю,
А русалка умерла.

Затянулся ржавой тиною
Пруд широкий, обмелел,
Над трепещущей осиною
Легкий месяц заблестел.

Замечаю все как новое.
Влажно пахнут тополя.
Я молчу. Молчу, готовая
Снова стать тобой, земля.

Наверное, эти строчки следовало приводить прежде всего в доказательство не остроты зрения автора, а его умения в малом выразить большое. Стихотворение привлекает внимание глубоким философским осмыслением жизни, отточенностью формы, что не дается любому человеку посредством упражнений, как грамота. Поэтами рождаются. И трижды будь благословенна земля Царского Села за то, что она стала питательной средой, позволившей подняться к вершинам духа многим русским литераторам!

Наверное, именно поэтому Ахматова любила писать о городке своей юности. Она возвращалась в него в самые разные годы жизни.

И это, заметим между прочим, тоже характерная черта людей, благодарных тем уголкам родины, где они увидели многое, а увидели потому, что распахивали сердца навстречу жизни.

Казалось бы, это утверждение странновато для юной женщины, росшей в довольно узком кругу людей. Но оно верно, ибо среда обретания всегда шире, позволяет благодарным людям выбрать то, что никакие события не могли заслонить.

Особенно памятным остался для Ахматовой Безымянный переулок - полная противоположность парадным улицам. "Переулок этот бывал занесен зимой глубоким чистым, не городским, снегом, а летом пышно зарастал сорняками - репейниками, из которых я в раннем детстве лепила корзиночки, роскошной крапивой и великанами-лопухами".

В 1961 году она продолжит это описание в "Царскосельской оде":

Настоящую оду
Нашептало... Постой,
Царскосельскую одурь
Прячу в ящик пустой,
В роковую шкатулку,
В кипарисный ларец,
А тому переулку
Наступает конец.
Здесь не Темник, не Шуя -
Город парков и зал,
Но тебя опишу я,
Как свой Витебск - Шагал.
Тут ходили по струнке,
Мчался рыжий рысак,
Тут еще до чугунки
Был знатнейший кабак.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Так мне хочется, чтобы
Появиться могли
Голубые сугробы
С Петербургом вдали.
Здесь не древние клады,
А дощатый забор,
Интендантские склады
И извозчичий двор...

Всю жизнь она считала своей обязанностью написать о Царском. В начале тридцатых годов она действительно написала царскосельскую поэму "Русский Трианон"3. Но первоначальная редакция ее не сохранилась. В 1940 году Анна Андреевна восстановит в памяти отдельные отрывки. И прежде всего - рассказывающие о любви к русской природе.

Как я люблю пологий склон зимы,
Ее огни, и мраки, и истому,
Сухого снега круглые холмы
И чувство, что вовек не будешь дома.
Черна вдали рождественская ель,
Кричит ворона, кончилась метель.

В разные годы Ахматова опубликовала отрывки из этой поэмы. Но всю восстанавливать ее не решилась. В автографе, который хранится в ЦГАЛИ под заголовком "Из русского Трианона", есть примечание автора: "... я спохватилась, что слышится онегннская интонация, т. е. самое дурное для поэмы 20 в. (как, впрочем, и 19-го)". А жаль, в поэме мы могли бы встретиться со многими интересными фигурами времен первой мировой войны, в том числе с ее характеристикой Распутина, прочесть главы, настоянные на высокой гражданственности. До сих пор трудно забыть впервые прочитанные много лет назад строки, которые вышли из-под пера поэта, наделенного редкостным историческим видением. Ну хотя бы вот эти, например:

Прикинувшись солдаткой, выло горе,
Как конь, вставал дредноут на дыбы,
И ледяные пенные столбы
Взбешенное выбрасывало море -
До звезд нетленных - из груди своей,
И не считали умерших людей...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На Белой башне дремлет пулемет,
Вокруг дворца гусарские разъезды,
Внимательные северные звезды
(Совсем не те, что будут через год),
Прищурившись, глядят в окно Лицея,
Где тень Его над томом Апулея.

Как видим, перед нами широкими мазками изображено то бурное время, когда шли кровавые бои на суше и море, плелись дворцовые интриги А. А. Вырубовой и росло зловещее влияние Распутина на царский двор. А для каждого истинно русского человека ничто не могло заслонить тень Пушкина, которая угадывалась из окон Лицея даже тогда, когда на Белой башне Александровского парка был установлен пулемет для охраны дворца.

Поэма будет написана после. А пока Аня Горенко училась в царскосельской гимназии (1900 - 1905). Она не считалась особенно прилежной ученицей. А тут еще горе, преследовавшее семью, обрушилось на нее: как помним, она заболела туберкулезом. Пришлось срочно менять климат, и будущая поэтесса оказалась в Киеве. Там она в 1907 году окончила Фундуклеевскую гимназию и поступила на Киевские высшие женские курсы, где училась с 1908 по 1910 год. В то время почти каждое лето ей удавалось проводить под Севастополем, у стен древнего Херсонеса, а более тяжкий год, после разрыва между родителями и отъезда из Царского Села, - в Евпатории. О евпаторийской жизни Анна Андреевна вспоминать не любила: слишком тяжко пришлось ей там вместе с матерью. Настоящая бедность постучалась к ним в дом. Но, может быть, именно это обстоятельство заставляло ее все чаще вспоминать Царское Село. Ему будут посвящены лучшие ее стихи того времени. Их и по сей день можно использовать как своеобразный путеводитель по Пушкину. Правда, краевед в них живет рядом с человеком, который хочет не только видеть, но и научиться чувствовать.

Мы вернемся к этим стихам. А пока хочется рассказать об одной интереснейшей истории, которая стала доступна нам сравнительно недавно. Близкая приятельница Ахматовой литературовед Эмма Григорьевна Герштейн, работая в ЦГАЛИ над архивами Анны Андреевны, обнаружила и напечатала в журнале "Новый мир" (1986, № 9) письма юной Ахматовой Сергею Владимировичу фон Штейну, мужу умершей старшей своей сестры, филологу, приват-доценту Петербургского университета.

В этих письмах - две главные темы. Одна - мечта, хоть ненадолго, вернуться в Петербург, хлебнуть его целебного воздуха. Вторая - о первой любви. Аня Горенко влюбилась в студента восточного факультета Петербургского университета Владимира Голенищева-Кутузова. Эта девичья романтическая история могла бы составить целый сюжет для небольшой повести.

"Мой милый Штейн, - писала Аня Горенко в одном из писем 1906 года, - если бы Вы знали, как я глупа и наивна! Даже стыдно перед Вами сознаться: я до сих пор люблю В. Г. -К. И в жизни нет ничего, ничего кроме этого чувства...

Хотите сделать меня счастливой? Если да, то пришлите мне его карточку. Я дам переснять и сейчас же вышлю Вам обратно. Может быть, он дал Вам одну из последних. Не бойтесь, я не "зажилю", как говорят на юге".

В другом письме:

"Напишите мне, пожалуйста, тотчас же по получении этого письма, будет ли Кутузов на Рождество в Петербурге. Если нет, то я остаюсь с спокойной душой, но если он никуда не едет, то я поеду..."

Еще в одном:

"Может быть, Вы пришлете мне в заказном письме карточку Кутузова. Я только дам сделать с нее маленькую для медалиона и сейчас же вышлю Вам. Я буду Вам за это бесконечно благодарна..."

Переписка шла своей чередой, на бумагу продолжали изливаться романтические чувства, просьбы к фон Штейну следовали одна за другой. А жизнь брала свое.

И вот письмо от 2 февраля 1907 года, в котором она сообщает о самом значительном событии, которое должно произойти в ее жизни. Впрочем, как оно ни значительно, кажется, девичья страсть еще не остыла, и Анна не считает возможным не сказать о ней:

"Милый Сергей Владимирович, это четвертое письмо, которое я пишу Вам за эту неделю. Не удивляйтесь, с упрямством, достойным лучшего применения, я решила сообщить Вам о событии, которое должно коренным образом изменить мою жизнь, но это оказалось так трудно, что до сегодняшнего вечера я не могла решиться послать это письмо. Я выхожу замуж за друга моей юности Николая Степановича Гумилева. Он любит меня уже 3 года, и я верю, что моя судьба быть его женой. Люблю ли его, я не знаю, но кажется мне, что люблю. Помните у В. Брюсова:

Сораспятая на муку,
Враг мой давний и сестра,
Дай мне руку! дай мне руку!
Меч взнесен. Спеши. Пора.

И я дала ему руку, а что было в моей душе, знает Бог и Вы, мой верный, дорогой Сережа. Оставим это.

... всем судило Неизбежное,
Как высший долг, - быть палачом.

Меня бесконечно радуют наши добрые отношения и Ваши письма, светлые желанные лучи, которые так нежно ласкают мою больную душу.

Не оставляйте меня теперь, когда мне особенно тяжело, хотя я знаю, что мой поступок не может не поразить Вас.

Хотите знать, почему я не сразу ответила Вам: я ждала карточку Г. -К. и только после получения ее я хотела объявить Вам о своем замужестве..."

Пройдет еще несколько дней, и в письме от 11 февраля 1907 года песня о придуманной любви продолжится:

"... Отчего Вы думали, что я замолчу после получения карточки? О нет! Я слишком счастлива, чтобы молчать. Я пишу Вам и знаю, что он здесь со мной, что я могу его видеть, - это так безумно-хорошо, Сережа! я не могу оторвать от него душу мою. Я отравлена на всю жизнь, горек яд неразделенной любви! Смогу ли я снова начать жить? Конечно, нет! Но Гумилев - моя Судьба, и я покорно отдаюсь ей. Не осуждайте меня, если можете. Я клянусь Вам всем для меня святым, что этот несчастный человек будет счастлив со мной..."

В одном из писем Штейну она послала стихотворение, написанное еще в Евпатории в 1906 году. Стихотворение называлось "Я умею любить":

Я умею любить.
Умею покорной и нежною быть.
Умею заглядывать в очи с улыбкой
Манящей, призывной и зыбкой.
И гибкий мой стан так воздушен и строен,
И нежит кудрей аромат.
О, тот, кто со мной, тот душой неспокоен
И негой объят...

Я умею любить. Я обманно-стыдлива.
Я так робко-нежна и всегда молчалива.
Только очи мои говорят.

Потом Анна Андреевна пошутит, что это стихотворение можно рассматривать как первое ее любовное послание Гумилеву.

С Николаем Гумилевым она познакомилась в рождественский сочельник 1903 года. Оба писали стихи, и это, конечно, способствовало рождению интереса друг к другу. Гумилев был старше Анны Андреевны на два года. Он тоже с детства писал стихи, а когда вместе с родителями ненадолго переехал жить в Тифлис, привез оттуда в Царское номер "Тифлисского вестника" (за 1902 год), в котором было напечатано его стихотворение. А кроме газеты у него уже была довольно солидная тетрадь со стихами. Он заканчивал последний класс гимназии (уже снова в Царском Селе), когда в Петербурге вышла в свет первая книга его стихов. Она называлась с некоторой претенциозностью: "Путь конквистадоров". Но в названии книги проявлялся и характер юного поэта, его стремление к другой жизни, чем он видел вокруг: ему снились путешествия, путевые приключения, отчаянные схватки смелых людей с дикими силами. Он грезил романтикой первооткрывателей новых земель. Может быть, именно потому, что молодой поэт удачно выразил свою мечту, сборник его не остался незамеченным. А главное - на него обратил внимание один из столпов тогдашней поэзии Валерий Брюсов. Конечно, опытный мастер не мог не заметить очевидные слабости книжки, перепевы декадентских мотивов. Но Брюсов был объективным человеком. В журнале "Весы" он опубликовал рецензию на "Путь конквистадоров", в которой отметил, что "в книге есть и несколько прекрасных стихов, действительно удачных образов".

Эта рецензия окрылила Гумилева. Он написал Брюсову. Брюсов ответил, и небо стало выше над юным стихотворцем. Надо сказать, что ему удивительно повезло. Ведь он учился в Царскосельской гимназии, директором которой был Иннокентий Анненский. Первые поэтические уроки Гумилев брал у него. Поддержка двух таких мэтров не могла не окрылить Гумилева. Но он выбирал свой путь. В 1907 году, после окончания гимназии, он отправляется в Париж. Было широко объявлено, что он едет продолжать образование в Сорбонне. Самому же Гумилеву казалось, что из Парижа можно лучше разглядеть пути, ведущие в дальние страны. Об этом он писал на родину. Однако и литература уже не отпускала его. Он стал издавать небольшой литературный журнал "Сириус". Страницы его заполнялись собственными сочинениями, а когда редактору и автору бывало особенно трудно, он вспоминал царскосельских друзей. Так, в "Сириусе" появились стихи Ани Горенко. Вряд ли они украсили журнал. 13 апреля 1907 года юная поэтесса писала знакомым:

"Зачем Гумилев взялся за "Сириус"? Это меня удивляет и приводит в необычайно веселое настроение. Сколько несчастиев наш Миколай перенес, и все понапрасну! Вы заметили, что сотрудники почти так же известны и почтенны, как я? Я думаю, что нашло на Гумилева затмение от Господа. Бывает".

За иронией легко увидеть и симпатию к товарищу детских лет.

Гумилев оставался в поле ее внимания даже тогда, когда Ане Горенко пришлось временно переехать в Киев. Там она узнала, что Гумилев возвратился из своего первого путешествия в Африку и почти одновременно в Петербурге вышла вторая книга его стихов "Романтические цветы". Она была посвящена Анне Андреевне Горенко. И эту книжку не оставил без внимания В. Брюсов. Он отметил:

"Видишь, что автор много и упорно работал над своим стихом. Не осталось и следов прежней небрежности размеров, неряшливости рифм, неточности образов. Стихи Н. Гумилева теперь красивы, изящны и большей частью интересны по форме".

Поэтический талант Ахматовой зрел более медленно. Стихи она писала запоем, но качество их, как она сама признавалась, до зимы 1910/11 года "было столь плачевным, что даже влюбленный в меня без памяти Гумилев не был в силах их хвалить".

"Затем случилось следующее, - вспоминала далее она, - я прочла (в Брюлловском зале Русского музея) корректуру "Кипарисового ларца" (когда приезжала в Петербург в начале 1910 г.) и что-то поняла в поэзии... я повторяла эти стихи днем и ночью... они открыли мне новую гармонию... Когда 25 марта 1911 г. Гумилев вернулся из Аддис-Абебы, я прочла ему то, что впоследствии стало называться "Вечер", он сразу сказал: "Ты - поэт, надо делать книгу".

К тому времени Анна Андреевна и Николай Степанович были уже мужем и женой (они поженились весной 1910 года.) А до свадьбы, возвратившись из Киева, она жила на Обводном канале, 92. Это, по существу, первый ее петербургский адрес. Молодожены перебрались в Царское Село. Жили они в доме Даудели (угол Средней и Леонтьевской), на Бульварной, 49, а с осени 1911 года - на Малой, 63 (дом принадлежал матери Гумилева).

Еще в Киеве Анна Андреевна решила продолжить учебу, чтобы получить юридическое образование. Ведь нужно было думать о средствах к существованию. В ту пору молодой женщине легче всего было найти работу в качестве секретаря в одной из многочисленных контор. А работа для нее была крайне необходимой: семья нуждалась в деньгах.

Замужество в какой-то мере решало материальные проблемы. Появилась возможность летние месяцы проводить в имении матери Николая Степановича. Но материальные затруднения будут преследовать Ахматову всю жизнь. Сохранилось письмо ее Гумилеву от 17 июля 1914 года из Дарницы, где она гостила у близких. В нем есть такие строчки:

"Думаю, что нам будет очень трудно с деньгами осенью. У меня ничего нет, у тебя, наверное, тоже. С "Аполлона" получишь пустяки. А нам уже в августе будут нужны несколько сот рублей. Хорошо, если с "Четок" что-нибудь получим. Меня все это очень тревожит. Пожалуйста, не забудь, что заложены вещи, - если возможно, выкупи их и дай кому-нибудь спрятать".

Безденежье сопровождало ее. Вот почему Анна Андреевна не могла отказаться от продолжения учебы в надежде приобрести специальность. Вернувшись в Царское Село, она тотчас в Петербурге поступила на высшие женские историко-литературные курсы Раева, которые помещались на Гороховой, 20, - ей приходилось ежедневно ездить в город. Но постепенно учеба отходила на второй план. Главным делом все больше становилась литература. В 1911 году Н. Гумилев и С. Городецкий основали "Цех поэтов". Это литературное объединение выросло, можно сказать, на развалинах символизма. Со школьных лет мы знаем это слово, но не всегда видим за ним реальных людей. А среди символистов оказалось немало замечательных писателей, так хорошо потрудившихся во славу русской литературы. Критики вульгаризаторского толка все время пытались скрыть это от читателей, выпятить очевидные и действительные слабости течения. Что ж, из песни слова не выкинуть. Но как беднее стала бы наша русская литература, особенно начала XX века, без А. Блока, А. Белого, В. Брюсова, К. Бальмонта и других! В эпоху больших социальных потрясений, которые переживала тогда Россия, перед широким фронтом развернувшей наступление реакции, пытавшейся отбросить общественное развитие России во времена рабства, лучшие из символистов старались заразить читателей ощущением грядущих бурь. "Будем как солнце!" - звали они читателя.

Но создатели прекрасных книг не знали законов, по которым шло социальное и экономическое движение русского общества. Далекие от своего главного читателя, не зная его, они все больше начинали ощущать, что выбранные ими формы выражения мысли не соответствуют потребностям общества. Массовый читатель понимал их далеко не всегда, а сильные мира сего, заворачивая гайки, пытались перевести тележку символистов на иные рельсы.

Так начался распад символизма, которому в немалой степени способствовало то обстоятельство, что к движению примкнуло множество эпигонов, которых не интересовали судьбы развития отечественной литературы, А. Белый называл этих людей "обозной сволочью", А. Блок - "пуговицами от бальмонтовских панталон". Но как бы там ни было, к началу 1910-х годов символизм как литературно-художественное течение в России исчерпал себя.

Вот тогда и были предприняты попытки сформировать нечто новое, способное перехватить знамя литературы в свои руки.

Надо сказать, что момент был подходящий. Начинался новый революционный подъем, приступили к активной работе писатели во главе с Максимом Горьким, Наконец, в России уже существовало к тому времени немало литературных журналов, которые могли бы стать взлетной площадкой для новых имен.

"Цех поэтов" рождался для дела нужного и важного. Все ли только было в его силах, чтобы добрый замысел увенчался крупным успехом?

Вряд ли можно положительно ответить на этот вопрос. К тому времени ржавчиной была тронута значительная прослойка русской интеллигенции. Даже наиболее передовые представители ее оказались в плену распрей и ссор. Достаточно вспомнить, как спорили лидеры символизма Блок и Белый. Это можно проследить на примерах их произведений, по которым прошла "разграничительная" линия. В предисловии к "Пеплу" Белый говорил, что лейтмотив его гражданской лирики определялся "невольным пессимизмом, рождающимся из взглядов на современную Россию". И действительно, стоило только открыть книгу, чтобы убедиться в этом.

Довольно: не жди, не надейся -
Рассейся, мой бедный народ!
В пространство пади и разбейся
За годом мучительный год!

Или:

Исчезни в пространство, исчезни,
Россия, Россия моя!

Блок, при всем своем трагическом восприятии "страшного мира", все-таки не терял веры в свой народ, в его будущее.

Народ - венец земного цвета,
Краса и радость всем цветам:
Не миновать господня лета
Благоприятного - и нам.

Но, как справедливо отмечал В. Н. Орлов, процесс преодоления Александром Блоком декадентской психологии и эстетского индивидуализма вовсе не был бесперебойным и прямолинейным. Что же говорить о его более молодых товарищах?

Тем не менее организаторам "Цеха поэтов" казалось, что они смогут пойти дальше своих учителей-символистов. Они верили в организацию и создавали ее по далеким гильдейским законам. Синдиками (старшинами цеха) стали Н. Гумилев и С. Городецкий. Обязанности "стряпчего" выполнял юрист Д. В. Кузьмин-Караваев, муж молодой поэтессы Е. Ю. Кузьминой-Караваевой, будущей "матери Марии", монахини, принявшей в гитлеровском концентрационном лагере смерть вместо молодой русской женщины. В цех входили: Г. Адамович, Н. Бурлюк, Вас. Гиппиус (впоследствии известный историк литературы и поэт-переводчик), М. Зенкевич, М. Лозинский, О. Мандельштам, Вл. Нарбут и некоторые другие. Обязанности секретаря были возложены на Анну Ахматову.

Тогда она всюду появлялась с Гумилевым.

"Тоненькая, стройная, похожая на робкую пятнадцатилетнюю девочку, - вспоминал Корней Чуковский, - она ни на шаг не отходила от мужа, молодого поэта Н. С. Гумилева, который тогда же, при первом знакомстве, назвал ее своей ученицей".

В "Цехе поэтов" Ахматова читала свои первые стихи. Они были навеяны тем, что видела в Царском. По ее стихам нетрудно восстановить, что привлекало ее внимание. Она видела: "здесь столько лир повешено на ветки". Мы без труда представим, как "лениво серебрится пруд", и как "по аллеям проводят лошадок", и как зябнет на голом камне девушка, разбившая кувшин с водой. Царское Село казалось ей то "пленительным городом загадок", то музеем под открытым небом, в котором прочно поселилась скука. Она не раз скажет об этом. И все-таки в аллеях и на берегу прудов она мечтала увидеть то, о чем другие и не подозревали, увидеть скорее не глазами, а сердцем.

Смуглый отрок бродил по аллеям,
У озерных грустил берегов,
И столетие мы лелеем
Еле слышный шелест шагов.

Вот что занимало ее. Увлечение Пушкиным окажется не кратковременным, не данью традициям. Пушкин войдет в ее сознание и как самый интересный собеседник, и как негасимая звезда, которая освещает путь, лежащий впереди. Немного найдем мы литераторов, которые не просто брали уроки у Александра Сергеевича, но хотели бы жить по Пушкину. Ахматова была именно в их числе. С гимназических лет и до смерти пронесет она благодарность великому поэту. Муза его во все времена согревала ее, подсказывала, как жить, учила добру, искренности, бескорыстию.

Это особенно важно подчеркнуть, когда мы знакомимся с началом поэтической биографии Ахматовой. То было время мгновенно возникающих слав, многие из которых тотчас лопались, как мыльные пузыри.

Каждый член "Цеха поэтов" был вроде бы не похож на других, но все они шли как бы по касательной к жизни, окружавшей их. Лишь одна Ахматова знала, чего она хочет, для чего нужны ей стихи. Она смело приоткрывала створки своей души. Кое-кто, писавший о творчестве Ахматовой, отмечал, что она пришла в "Цех" со своей темой, и при этом обязательно цитировал четверостишие:

Я на солнечном восходе
Про любовь пою,
На коленях в огороде
Лебеду полю.

Конечно, и такие стихи многое значили, но главное достоинство первых стихов, написанных в Царском Селе начиная, скажем, с 1911 года, было в другом. В поэзию пришла не поэтесса, а поэт, способный передать движения души женщины.

Этого не мог не отметить самый близкий человек Ахматовой - Гумилев.

"Я весь день вспоминаю твои строки о "приморской девчонке"4, - читаем в одном из его писем, - они мало того что нравятся мне, они меня пьянят. Так просто сказано так много, и я совершенно убежден, что из всей послесимволической поэзии ты да, пожалуй (по-своему), Нарбут окажетесь самыми значительными".

В другом письме он опять возвращается к этой теме:

"И я начинаю чувствовать, что я подходящий муж для женщины, которая "собирала французские пули, как мы собирали грибы и чернику" (строчки из поэмы Ахматовой "У самого моря". - Дм. X.). Эта цитата заставляет меня напомнить тебе о твоем обещании быстро дописать твою поэму и прислать ее мне. Право, я по ней скучаю".

Об этой поэме нужно сказать несколько слов, ибо уже в ней раскрылись многие черты, так характерные для Ахматовой. Поэма "У самого моря" - романтическое повествование о неразделенной любви и о том, что неразделенная любовь всегда заканчивается смертью. Конечно, в сюжете ее есть расхожие сентиментальные мотивы. Но обращают на себя внимание и смело наборсанные картины той жизни, которой жил автор сам под Херсонесом, когда видел следы уже далекой Крымской войны и вроде бы чувствовал приближение новой.

Я с рыбаками дружбу водила.
Под опрокинутой лодкой часто
Во время ливня с ними сидела,
Про море слушала, запоминала,
Каждому слову тайно веря.
И очень ко мне рыбаки привыкли.
Если меня на пристани нету,
Старший за мною слал девчонку,
И та кричала: "Наши вернулись!
Нынче мы камбалу жарить будем".

Не вина героини поэмы, что она приглянулась сыну одного из рыбаков, но не смогла ответить ему взаимностью, и тот ушел в море, чтобы вернуться, но уже в ином, выдуманном обличье.

Долго я верить себе не смела,
Пальцы кусала, чтобы очнуться:
Смуглый и ласковый мой царевич
Тихо лежал и глядел на небо.
Эти глаза, зеленее моря
И кипарисов наших темнее, -
Видела я, как они погасли...

В набросках воспоминаний, которые хранятся в ее архиве, Ахматова рассказывает о том, как создавалась ее первая поэма.

Замысел ее она связывает с впечатлением от "Итальянских стихов" Блока. Читаем у нее:

"А не было ли в "Русской мысли" 1914 года стихов Блока. Что-то вроде:

С ней уходил я в море,
С ней забывал я берег...

Но я услышала:

Бухты изрезали...
Все паруса убежали в море...

Это было уже в Слепнево (1914) в моей комнате. И это значило, что я простилась с моей херсонесской юностью, с "дикой девочкой" начала века и почуяла железный шаг войны. Так пришла ко мне поэма "У самого моря". В Слепнево я сразу сочинила 150 стихов, остальные дописала осенью в Царском Селе..."

Поэма была напечатана в журнале "Аполлон" (1915, № 3). Она понравилась Блоку. Он писал Ахматовой 14 марта 1916 года: "Прочтя Вашу поэму, я опять почувствовал, что стихи я все равно люблю, что они - не пустяк, и много такого - отрадного, свежего, как сама поэма". Конечно, маститый мастер не мог не обратить внимания на отдельные мелочи. Со свойственной Блоку открытостью он писал далее, что "не надо мертвого жениха, не надо кукол, не надо "экзотики", не надо уравнений с десятью неизвестными: надо еще жестче, неприглядней, больнее. - Но все это - пустяки, поэма настоящая, и Вы - настоящая".

Не только Блок критиковал Ахматову. Очевидные слабости ее первых стихов останавливали внимание и Николая Гумилева. В его письмах жене мы часто слышим голос не только влюбленного мужа, но и специалиста-поэтоведа. В письме от 25 июля 1915 года он обращает внимание на некоторые слабости стихов, но воздает должное автору за удачи: "В первом стихотворении5 очень хороша (что ново для тебя) композиция. Это мне доказывает, что ты не только лучшая русская поэтесса, но и просто крупный поэт".

Не только любовь диктовала эти строчки. Гумилеву дано было наблюдать рождение и развитие большого таланта. Впрочем, это видели и другие сотоварищи Ахматовой по "Цеху поэтов".

Среди них, как уже можно заключить по приведенному выше составу членов литературного объединения, было немало людей талантливых. Но сумма членов еще далеко не всегда определяет силу коллектива. Известно, что на первом собрании "Цеха поэтов" присутствовал Александр Блок. Тогда никтоне произвел на него сколько-нибудь сильного впечатления. Да и то, что было предметом разговоров на первом же заседании, не привлекло его внимания. Это не случайно. Пройдет несколько лет, и Александру Александровичу придется публично высказаться о литературном направлении, основу которого составят бывшие члены "Цеха". Он выделит лишь Ахматову.

А между тем "Цех" работал, обсуждались стихи, принимались декларации, выходили книги.

В марте 1912 года вышла первая книга стихов Ахматовой - "Вечер". Предисловие к ней написал М. Кузмин. Рецензировали книжку такие авторитеты, как В. Брюсов, С. Городецкий, Вас. Гиппиус, В. Чулков. Все они сошлись во мнении, что книга интересная, свидетельствующая о том, что автору принадлежит многообещающее будущее. Пройдет полвека, и, готовя новые свои сборники, Ахматова не раз обратится и к "Вечеру", и к тому, что не вошло в него. А не вошло многое. В сборнике "Бег времени" (1965) она собиралась поначалу дать специальный раздел "Предвечернее", но включила в него только семь стихотворений.

Однако успех "Вечера" превзошел все ожидания. Он переиздавался тринадцать раз. Один из рецензентов - известный литератор В. Пяст - мудро назвал "Вечер" скорее утром нашей поэзии. В этом не было большого преувеличения. В русскую поэзию в самом деле вернулся аромат русского классического стиха, рассчитанного на доверительную беседу с читателем.

Сама Ахматова была к себе строже. В ее фонде в Государственной публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина можно найти листки, относящиеся, правда, к "Предвечернему", но с ироническим отношением и к "Вечеру". "Эти бедные стихи пустейшей девочки почему-то перепечатываются тринадцатый раз (если я видела все контрафакционные издания). Появились они и на некоторых иностранных языках. Сама девочка (насколько я помню) не предрекала им такой судьбы и прятала под диванные подушки номера журналов, где они впервые были напечатаны, "чтобы не расстраиваться". От огорчения, что "Вечер" появился, она даже уехала в Италию (1912 г., весна), а сидя в трамвае, думала, глядя на соседей: "Какие они счастливые - у них не выходит книжка".

Конечно, к этим записям нужно относиться с известным чувством юмора. Но элементы самокритики заслуживают внимания: чтобы так говорить о стихах, нужно ощущать в себе силы писать лучше.

В числе первых эту особенность Ахматовой заметил один из ее друзей - поэт и критик Н. В. Недоброво, к которому Анна Андреевна относилась с большой симпатией. Ему посвятила несколько стихотворений. Он тоже не прошел мимо очевидных слабостей первых стихов, но и увидел за ними то, что другим не удалось. Н. В. Недоброво написал большую статью, и не столько о книге "Вечер", сколько о творчестве Ахматовой, только начинавшей путь, когда само слово "творчество" в применении к молодому литератору, казалось бы, не очень применимо. Его статья из-за начавшейся войны более года пролежала в редакции журнала "Русская мысль" и увидела свет только в седьмом номере за 1915 год.

"Если единичное получило общее значение, то, очевидно, источник очарования был не только в занимательности выражаемой личности, но и в искусстве выражать ее: в новом умении видеть и любить человека. Я назвал перводвижущую силу ахматовского творчества".

Тут, что называется, ни убавить, ни прибавить.

Примечания

2. Сборник стихов И. Анненского.

3. Трианон - загородный дворец французских королей в Версале.

4. Речь идет о стихотворении "Вижу выцветший флаг над таможней...".

5. "Ведь где-то есть простая жизнь и свет...".

© 2000- NIV