Павел Николаевич Лукницкий.
Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой.
Том 1. Часть 8.

Оглавление: том 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
том 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10


6.11.1925. Пятница

В 4 часа вечера мне звонила АА. Спрашивала нет ли чего-нибудь нового. А на мой вопрос, что мне делать сегодня, ответила, что сегодня, кажется, меня согласен принять В. К. Шилейко. "Когда именно?" Сказала - позвонит. В 6 часов мне позвонил Пунин, просил прийти сейчас же, сказал, что АА "заливается краской стыда", но просит меня исполнить ее поручение.

Зашел в Ш. д. К Пуниным приехали родственники, квартира переполнена ими, они пируют и пьют водку. АА загнана в кабинет. АА сказала о Шилейко - к нему можно прийти, "когда он будет пить чай", а чай он пьет обычно в десять - половине одиннадцатого. От АА я направился в Союз поэтов. Ничего примечательного. Гнусно, как всегда. Но под конец явился Н. Тихонов. Я обрадовался ему, поговорили. Условились, что он зайдет ко мне с Е. Г. Полонской, которая присутствовала при разговоре. Из Союза поэтов я вышел с Полонской. Она - домой, а я - к Шилейко. Сидел за бумагами. Скоро дописал "до точки". Вылез ко мне - в столовую. Зажег примус, наливал крепкий зеленый чай... Ходил по комнате, диктовал... За справками и за иллюстрациями лазил в книги, которые для этого отыскивал в груде других. В таком занятии мы досидели до 12 часов ночи. Я собрался уходить, но Шилейко предложил остаться еще, так как с минуты на минуту должна прийти "Анечка". Через несколько минут она действительно пришла, открыв незапертую дверь. Вошла в столовую. Поздоровалась с В. К. Шилейко - он поцеловал ей руку, а она прикоснулась губами к его лбу. Медленным, дребезжащим голосом Шилейко произнес: "Может быть, ты вернешься назад?!" и показал глазами на Тапа. АА, еще не отдышавшаяся от ходьбы и подъема по лестнице, взяла Тапа и вышла. Через 10 минут вернулась. Села к столу против меня. Шубу сначала сняла, потом опять накинула на плечи (в комнате, хоть и топленной, холодно). Шилейко налил всем чаю. Я ставил ему вопросы - иногда глупые, потому что просто хотел возбудить как-нибудь его ассоциации... Он рассказывал о "Всемирной литературе", о голоде, холоде, о быте 18 - 20 годов. АА также принимала участие в этом рассказывании.

Я сидел, слушал. Уже не записывал...

В час ночи я попрощался и ушел.

7.11.1925. Суббота

День Октябрьских торжеств. Мокро, грязно. Талый снег измят и испачкан. Военные оркестры, манифестации.

В 12 часов я пошел к Султановой-Литковой. Она еще не оделась, и я пошел бродить на улицу. Дошел до Дворцовой площади. Под ангелом - трибуна, громадными буквами: "Р. К. П."

В час вернулся к Дому ученых.

Султанова вспоминала плохо, но все же вспоминала...

День провел дома.

А в 6 часов мне позвонил Пунин, спросил, буду ли я дома, и сказал, что часов в семь ко мне собирается АА.

Я обрадовался, стал приводить комнату в порядок. В половине восьмого АА вошла... Наклонилась у печки, снимала калоши. Из кабинета вышел папа. Я сказал АА, не заметившей его (он подошел сзади): "Мой отец, АА...". АА резко выпрямилась и повернулась к нему. Он поцеловал руку, сказал: "Так много о Вас слышал, и не удавалось Вас увидеть...". АА не нашла в первую минуту, что ответить на эту неудачную фразу... но потом твердым и эластичным голосом сказала несколько общих фраз об отвратительной погоде. Я проводил АА к себе в комнату. АА села в кресло к столу. Стал ей читать воспоминания Султановой и Шилейко. В это время вошла мама с подносом - чай, коньяк, печенье, шоколад... Поставила на стол. АА также выпрямилась во весь рост...

Пожали друг другу руки и несколько секунд стояли друг против друга, обмениваясь обычными в таких случаях фразами.

Мама ушла, и больше уже никто нас не тревожил в течение всего вечера.

...АА просила дать ей "Огненный столп". Разговор о стихах Николая Степановича и о влиянии Бодлера на стихи из "Огненного столпа". Я прочитал ей первый вариант "Леопарда"; АА заметила, что Николай Степанович хорошо сделал, сократив это стихотворение, что в сокращенном виде оно страшнее, потому что нет ненужных отвлечений и подробностей, вроде: "Раб бежавший возвратился / И поправился твой мул...".

Я дал АА листок с названиями ненаписанных (или пропавших) стихотворений Николая Степановича, все его списки и планы периода "Огненного столпа". АА долго их штудировала, сопоставляла, устанавливала последовательность написания стихотворений, чтобы уловить момент максимального - во времени - сближения Николая Степановича с Бодлером. Ей это удалось. "Канцона" и "Заблудившийся трамвай" стоят рядом всюду. По-видимому, это есть разыскиваемая точка. Ее порадовала эта находка...

АА сидела в кресле, подложив под себя ногу, так что носок туфли едва виднелся...

Мысль ее работала быстро, с каким-то внутренним энтузиазмом... Она просила меня дать ей то одно, то другое, так что я не успевал и путался в материалах по Николаю Степановичу. Не прерывая разговора и отказавшись от второй чашки чаю, АА встала, подошла к печке и прислонилась к ней спиной, выпрямившись во весь рост. На ярко белом, блестящем белизною фоне - еще стройнее, еще изящней казалась ее фигура в черном шелковом новом платье... Руки за спиной она приложила к жарко натопленной печке. Чувствовалось, что АА радуется теплу - так непривычному для нее... Она даже заметила мне, что в комнате очень тепло. Разговаривая, АА приучала взгляд к комнате... Смотрела быстрыми скользящими взглядами на портреты и картины, висящие по стенам, на книжный шкаф, на все "убранство" комнаты.

Разговаривая, смотрела проницательным взглядом прямо перед собой - немного закидывая голову назад и прикасаясь затылком к печке.

Села опять к столу, разбирала опять материалы... Подчеркнула некоторые строчки в моем "Огненном столпе".

Это - те, в которых сказывается влияние Бодлера. Много говорила о "Заблудившемся трамвае". АА не считает его лучшим, вообще не причисляет его к лучшим стихотворениям Николая Степановича. Считает его попыткой, вполне оправданной и понятной, но не удавшейся. И, конечно, оно биографическое. Больше даже, чем все другие...

"Через Неву, через Нил и Сену..." - все три названия выбраны из знакомых ему в его жизни.

Про строфу: "В красной рубашке..." и т. д. АА вскользь говорит: "Вот здесь смерть... А здесь - уже слабое воспоминание", - и АА указала на следующую строфу. "Голос и тело". Строку "Только оттуда бьющий свет..." АА подчеркнула, упомянув, что есть то же самое у Блока. Отчеркнула слева строки "И сразу ветер...".

АА: "Это смерть".

И перелистав несколько страниц, заметила, что у Николая Степановича не однажды в "Огненном столпе" смерть является в виде ветра. "И повеет с неба ветер странный". И там - как и здесь, рядом: здесь - "Зоологический сад планет", там - "Это Млечный путь расцвел нежданно / Садом ослепительных планет"...

Потом вспомнила слова Куниной о том, что три последние строфы - члены девиза: "Mon roi, mon Dieu, ma dame"; сказала, что Кунина, конечно, этого знать не могла, потому что стихотворение написано, во всяком случае, после 18 года, но что доля правды в ее словах есть...

И читая последнюю строфу, АА сказала: "И этот трудный голос свидетельствует о болезни сердца, о сдавленности дыхания человека, сжатого жизнью, каким был Николай Степанович в последние годы". (Это только приблизительные слова, мои слова.)

Я спросил АА - какое же стихотворение Николая Степановича, по ее мнению, лучшее в "Огненном столпе"? АА ответила, что очень любит третье стихотворение "Души и тела" - стихотворение "подлинно высокое"... И заметила о том, как характерно для Николая Степановича последних лет это разделение души и тела... Тело, которое предается земной любви, тело с горячей кровью - и враждующая с телом душа.

Заговорила о Бодлере. Я дал ей список переводов Бодлера, Николаем Степановичем не разысканных. АА перечитала его, сказала, что особенное значение она придает тому, что Николай Степанович перевел стихотворение "B n diction", влияние которого сказывается, по крайней мере, на трех стихотворениях Николая Степановича ("Память", "Канцона", "Заблудившийся трамвай"). Обратила мое внимание на то, что Николай Степанович не перевел ни одного из экзотических стихотворений Бодлера, что доказывает, что экзотика Бодлера в эти годы не трогала Николая Степановича.

Я говорю АА, что ей не следует ограничиваться такими изысканиями - только для себя. Что она должна, во всяком случае, написать хоть конспект статьи, если не самую статью. "Не ограничивайтесь одним сравнением схожих мест у Бодлера и у Николая Степановича".

АА на это возразила: "Я не для того и делаю это. Это было бы слишком неинтересно. Такое сравнение каждый может в течение двух часов сделать!.."

АА опять поднялась от стола. Подошла к печке. Стала, как прежде.

Так продолжала разговор. Рассказала между прочим о том, в 1914 году, когда они уже совсем близки не были, как Николай Степанович высказал ей свое сожаление, узнав, что старый дом Шухардиной в Царском Селе - тот дом, где АА жила, - разрушают, чтоб на его месте построить новый. Этот дом когда-то был на окраине Царского Села; в нем останавливались приезжающие, пока меняли их почтовых лошадей. Он служил для надобностей почтовой станции. Николай Степанович тогда дал АА почувствовать, что и он иногда любит старое. И АА вспоминает, с каким чувством Николай Степанович говорил об этом доме, с чувством и с грустью. Николай Степанович любил его, как только он умел любить дом, квартиру - как живого человека, интимно, как друга. И АА высказывает предположение, что строки в "Заблудившемся трамвае" ("А в переулке - забор дощатый... " и т. д.) говорят именно об этом доме. Именно так Николай Степанович напоминал его, и он называет все его приметы... АА же прибавляет, что это - ее предположение, не более как предположение, но что внутренне - она почти убеждена в этом. Она почти знает, что другого дома в воспоминаниях Николая Степановича не было, что только к этому он относился с такой любовью.

Николай Степанович сказал: "Я понял, что можно жалеть старое...".

Я просил АА рассказать о пребывании ее и Николая Степановича в Париже в 1910 году. АА стала рассказывать подробно - о выставках, о музеях, о знакомых, которых они видели, о кафе, о книгах, которые Николай Степанович покупал там (целый ящик книг он отправил в Россию - там были все новые французские поэты, был Маринетти, тогда появившийся на сцене, и другие). Бывал у них Шюзвиль, Николай Степанович бывал у него. АА у Шюзвиля не была - он был учителем в какой-то иезуитской коллегии, жил там, и женщинам входить туда было неудобно.

О 1910 годе АА рассказывала легко и плавно. Сказала, что о 1912 годе - о путешествии в Италию - она не могла бы рассказать так плавно. Задумалась на несколько секунд. "Не знаю почему... Должно быть, мы уже не так близки были друг другу. Я, вероятно, дальше от Николая Степановича была..."

Разговор перекинулся на тему о чопорности и торжественности Николая Степановича. АА утверждает, что он совершенно не был таким на самом деле. Говорит, что до замужества она, пожалуй, тоже так думала. Но она была приятно удивлена, когда после замужества увидела действительный облик Николая Степановича - его необычайную простоту, его "детскость" (мое выражение), его любовь к самым непринужденным играм; АА, улыбнувшись, вспомнила такой случай:

Однажды, в 1910 году, в Париже, она увидела бегущую за кем-то толпу, и в ней - Николая Степановича. Когда она спросила его, зачем и он бежал, он ответил ей, что ему было по пути и так - скорее, поэтому он и побежал вместе с толпой. И АА добавила: "Вы понимаете, что такой образ Николая Степановича - бегущего за толпой ради развлечения - немножко не согласуется с представлением о монокле, о цилиндре и о чопорности - с тем образом, какой остался в памяти мало знавших его людей..."

Так в разговорах о Николае Степановиче и о работе прошел вечер. Около 10 часов АА попросила меня позвонить Пунину и спросить, кончилось ли у него заседание? Я исполнил ее просьбу. Подошла А. Е. Пунина и сказала, что еще не кончилось, и обещала позвонить, когда заседание кончится.

Минут через 10 Пунин позвонил. АА поговорила с ним, сказала, что придет минут через 10. Но еще около получаса оставалась у меня, продолжая разговаривать. Межу прочим, имея в виду вчерашний разговор с М. Фроманом (он - секретарь Союза поэтов), я сказал АА, что ее хотят пригласить выступать на вечере, устраиваемом в пользу Союза поэтов. АА сказала очень тихо, что она не будет выступать... Во-первых, она себя не настолько хорошо чувствует, чтобы выступать, а во-вторых, потому что - да это я и знаю - она вообще считает, что не дело поэта читать стихи на вечерах... Она и раньше всегда так думала и говорила, а теперь окончательно утвердилась в этом решении, и больше никогда выступать не будет. Я пытался убедить АА в противоположном, но не мог, ясно сознавая, что ей действительно сейчас выступать не нужно. АА добавила: "Есть люди, ищущие славы. А есть и такие, которые ищут забвения. Вы сами должны понять, к чему я могу стремиться сейчас".

...АА собралась уходить. Я сложил все мои материалы, и АА ждала меня. Вышли на улицу. Очень скользко сегодня. Я предложил АА руку. "Не стоит на трамвае ехать, здесь ведь недалеко..." Я ответил: "Не стоит. Пойдемте пешком".

Шли - говорили о Шилейко. Потом я спросил ее о моих родителях. АА, улыбнувшись, заметила, что, вероятно, ее за крокодила приняли - вышли на нее посмотреть. Спускались с Симеоновского моста - ледяная дорожка... АА шаловливо - а вернее, по необходимости - скользнула по ней... Проходили по Симеоновской... В витрине, там, где прежде были выставлены косметические принадлежности - теперь бутылки: вино, водка... "Господи!.. И здесь бутылки..." АА рассказала, что когда она возвращается по вечерам в 31-м номере домой, трамвай всегда полон пьяными и запах алкоголя просто невыносим... Дошли до Литейного, прошли в Шереметевский дом... Я поднялся с АА, ждал ее в передней. Она вынесла мне две книжки - "Маленькие поэмы в прозе" Бодлера и статью Т. Готье о Бодлере. Показала, на что обратить внимание, дала их мне. Я попрощался, ушел. Было около 11 часов вечера.

8.11.1925

Днем был у М. К. Грюнвальд, чтобы получить ее воспоминания о Николае Степановиче. Она очень плохо помнит и почти ничего не рассказала. Пришел от нее с позорной зубной болью. Позвонил А. Е. Пуниной, поздравил ее с днем рождения Иринки, сказал, что не приду, не совсем здоров. Часа через полтора мне позвонила АА - узнать в чем дело. Подняла к телефонной трубке Иринку, и та пролепетала мне что-то в телефон. Потом я рассказал АА о моем визите к Грюнвальд. "Спокойной ночи..." - "Спокойной ночи, АА".

9.11.1925. Понедельник

В 10 часов вечера мне звонил Пунин. Сказал, что АА дома - в Мр. дв., у него не была сегодня, потому что опять больна. Присылала к нему Маню. Но - завтра собирается прийти.

10.11.1925. Вторник

Утром я звонил Пунину. Спрашивал - не зайти ли мне к АА... В два часа он мне по телефону сказал: "Я придумал предлог, чтобы Вам зайти к АА: скажите ей, что я нашел композицию Марата и Кордэ работы Давида, что она находится у меня, и АА может ее видеть, если придет". Сказал, что В. К. Шилейко сегодня уезжает в Москву.

Я пошел к АА. Открыла мне дверь - она. Но я в первую секунду даже не узнал ее: на ней был белый свитер, поверх него какая-то толстая кацавейка, безобразившая фигуру. И все-таки ей в этом одеянии холодно: такой холод в квартире! А на улице только 1-2° мороза. Прошла в комнату, закрыла дверь к Шилейко, и я вошел, не раздеваясь. Сел к столу. На столе разложены книги, записки - вся работа по Николаю Степановичу. АА перед моим приходом работала.

Прочитал ей бессвязные воспоминания Грюнвальд и ушел.

В большой комнате лаял Шилейко. В маленькой - лаял Тап, и в кухне ворошилась Маня...

Вечером я был у С. Г. Каплун. Та рассказывала свои воспоминания о Николае Степановиче. Едва пришел домой, мне позвонила АА. Я ей рассказал содержание воспоминаний Каплун.

Шилейко, озорничая, произносит эпиграммы на всех, главным образом, на Голлербаха, которого терпеть не может. Одна-две из его собрания эпиграмм - относятся к АА.

АА и Шилейко для Тапа сочинили шуточную азбуку - по две строки на каждую букву.

11.11.1925

В 6 часов вечера - я у АА в Ш. д. Она спала в кабинете. Я поиграл несколько минут с Иринкой, а потом пошел ее будить. Зажег свет, АА лежала на диване под одеялом, под шубой: в комнате холодно. Стал ей рассказывать о воспоминаниях С. Г. Каплун. По поводу упоминаемых там миниатюр зашел разговор о персидских миниатюрах... АА и тут нашла повод острить, так что вошедший Пунин стал ее вразумлять: "Какую еще нужно революцию, чтоб Вы перестали острить?!". АА вскочила с дивана, подошла к столу, просила Пунина показать мне фотографии персидских миниатюр. Рассматривали; АА: "Они не красивы, но они замечательны" (подчеркнув последнее слово).

Вспомнила в разговоре об Н. С. вечер Блока в Малом театре в 21 году, когда Чуковский читал доклад о Блоке. Блок, только что вернувшийся из Москвы, был совсем уже болен, выглядел очень плохо... Но театр был переполнен, и публика с исключительным энтузиазмом приветствовала Блока.

АА шутила по поводу "девушек", удивлявшихся в 1921 году воспитанности Николая Степановича. "Они никогда не видели вежливых людей! И до сих пор они удивляются Лозинскому: им странной кажется его воспитанность. Они недоумевают: что он, нарочно такой? неужели нарочно так держится?!".

АА говорила о Бодлере. О том, как много она еще нашла. Даже огорчилась за Николая Степановича. Мы спорили...

Я спросил: "Ну, а что Шилейко говорит?".

АА: "Он? Он называет меня "le grand procurateur"... Вы ведь знаете, он не любит стихов Гумилева..."

О Давиде говорили. Пунин "из шика" собирает библиографию по Давиду.

Была у Замятина. Читала статью о пролетарских поэтах с интересным окончанием.

12.11.1925

Сегодня не была в Шер. доме. В 7 1/2 пришел к ней в Мр. дв. Она в фуфайке, чувствует себя плохо - лежала. Призналась, что не совсем здорова. Сели к столу. Шилейко не было дома. Я думал, что он уехал в Москву, спросил. Ответила: "Нет!.. Не уехал и совсем не собирается ехать!" На столе - работа по Н. Г. - книги, листки с записями. Все время говорили о работе. Читала мне переводы Анненского (из "Тихих песен"), читала вслух Бодлера. Сравнивала со стихами Н. Г. и посвящала меня в свои изыскания. Несколько мест у Бодлера, схожих с другими поэтами. АА их не записала: "Я Бодлером занимаюсь..." (т. е. - а не другими).

"Тихие песни". Анненский. Блок. Двойник и дом Шухардиной. "Заблуд. Трамвай".

Мериме и Анненский, "так любит мать и лишь больных детей". Рабле - поющие бутылки. Прочла все переводы Анненского. Прочла всего Готье, Леконта де Лилля, Виньи и др. "Fleurs du mal". Парижские картинки - нет ничего. Викерман, Старая медаль, Блок, Гумилев, перефразировка. Это тоже общее место?! Друг, Надсон. Разговор с душой - довольно обычно, но у Бодлера - это особенно остро.

Скоро пришел Шилейко. Сел в большой комнате к столу - заниматься. Я попрощался и ушел.

14.11.1925

Я у К. И. Чуковского. Я переписывал... Он отрывался от своей работы, давал пояснения.

Рассказал такой случай: "Николай Степанович должен был редактировать собрание сочинений А. К. Толстого... Гумилев, большой поэт, был в то же время совершенно неспособен к прозе, в частности, к какой бы то ни было историко-литературной работе. Я не знаю ни одного поэта, кроме, впрочем, Анны Ахматовой, который был бы более неспособен к такой работе". (При упоминании об Ахматовой я едва сдержал улыбку. Чуковский, вероятно, ничего не знает о работе АА по Пушкину, по Н. С.!) "Когда собрание было им проредактировано, он дал его мне на просмотр"... Дальше Чуковский рассказал, как ужасно оно было отредактировано. Некоторые стихотворения были помечены датой немыслимой, потому что Толстой за два года до этих дат умер. Чуковский говорит, что все ошибки такие он исправил и при встрече сказал о них Николаю Степановичу.... Тот сделал сердитое лицо и сказал: "Да... Я очень плохой прозаик... Но я в тысячу раз лучше Вас пишу стихи!". Оба рассмеялись, а потом Николай Степанович благодарил Чуковского за "спасение".

Из других рассказов Чуковского выяснилось, что Николай Степанович недолюбливал Н. Лернера, относился к нему скептически.

Я польстил Чуковскому, сказав, что его сообщения будут мне очень ценны, потому что самыми близкими Николаю Степановичу людьми в последние годы были Лозинский и он. Чуковский честно ответил: "Я нисколько не претендую на какую бы то ни было близость или дружбу с Николаем Степановичем... Нет... Это было бы совершенно неверно... Наши встречи были чисто "физические"... Мне очень много приходилось с ним встречаться и разговаривать, много ходили вместе. Но это и все...".

Я просидел у Чуковского часа три, делая выписки из "Чукоккалы". К нему пришел Ю. Тынянов, потом Чуковский обедал (предлагал и мне), потом встал, оделся и пошел в столовую разговаривать и пить чай.

К нему забегали дети - его и чужая девочка. Тогда он орал благим матом, потрясая стены и окна, орал, желая походить на ребенка, но походя на быка.

Пел, декламировал, кричал - дурачась. В квартире стоял звон, гам, шум; бегали, смеялись и пищали дети, раздавались телефонные звонки, входили и уходили жена, горничная и прочие, и все покрывал верблюжий рев Чуковского.

Впечатление сумбура! Жена его была очень неприятно удивлена тем, что он дал мне "все" (!) выписать из "Чукоккалы": "Неужели он Вам все дал?!" - и потом ушла в столовую и я слышал еще ее голос: она говорила Тынянову, кажется: "Неужели он ему все дает?!"... Она, видимо, хочет приберечь все это для своих детей!

Я пришел домой. В половине седьмого мне позвонила АА и я ей рассказал свое впечатление от Чуковского. АА пригласила меня к себе. И в 7 часов я был у нее в Ш. д.

Пунин работал в спальне, я сидел с АА в кабинете - она за столом в кресле, а я на стуле сбоку, против нее.

АА читала все, что я выписал из Чукоккалы. Говорили. АА была обрадована отношением Чуковского... она воздала ему должное (правда, только должное. АА его не слишком любит, имея в виду всю литературную карьеру и все его многочисленные недостатки). Но на мою просьбу рассказать о них подробнее, АА сказала, что это никому пользы никакой не принесет, и что рассказывать о недостатках человека - не большая заслуга.

Улыбнулась, услышав о мнении Чуковского по поводу ее "полной и исключительной неспособности к историко-литературной работе". Рассказала, на чем основано такое его мнение. Когда-то несколько лет тому назад, ей поручили редактировать Некрасова для народного издания. Она с этим не торопилась, а Чуковский, узнав и испугавшись, что у него отняли что-то ему принадлежащее (как же - ведь Некрасов!) стал хлопотать, чтоб эту работу передали ему. Бегал к Щеголеву, к другим... Работа была передана ему.

А тут АА уже не могла не сострить (правда, с какой-то виновато-конфузливой дерзостью): "Из этой работы ничего не вышло, кроме того, что Чуковский получил за нее деньги".

О Чуковском АА вспоминала еще:

В 21 году Чуковский приходил к ней и просил стихи для "Литературной газеты"... Она не могла дать ничего. Во-первых, была в очень плохом душевном состоянии ("была злая"), во-вторых, действительно, у нее не было стихов ("физически" не было). Как-то после этого случая встретившись с ней у Наппельбаумов, Чуковский встал в позу - величественную и героическую - и сказал ей: "Вы ничего не дали для "Литературной газеты"! Это Вам припомнится!". АА с усмешкой добавила: "Подумайте, какая трусость с моей стороны! Я не дала стихов в т а к о е издание!".

О Чуковском АА говорила еще, что он действительно справедливо поступал в отношении к Николаю Степановичу - так, он, как и она, не дал ничего в журнал, в котором печаталась статья Блока "Без божества, без вдохновенья"; АА знает, что Чуковский возмущался печатанию этой статьи и уговаривал ее не печатать.

АА вполне верит словам Чуковского, что он уговорил Блока выкинуть из этой статьи места наиболее обидные для Николая Степановича.

В альбоме Чукоккала вклеена вырезка из газеты:

ГАТИРАПАК

литературно-художественный кружок

в среду 8 марта в 9.30 - 34-е очередное собрание

вечер

АННЫ АХМАТОВОЙ

поэты Познер и Струве прочтут стихи из книги Ахматовой

Вход 50 сант. (участ. в расходах)

Помета рукой Чуковского: "1922".

В альбоме "Чукоккала" имеется только один автограф АА. На стр. 239 написано стихотворение: "Чем хуже этот век предшествующих... Разве..." Под стихотворением подпись АА и дата - 11 янв. 1920 г.

Исчерпав тему о Чуковском, АА перешла опять к теме о Николае Степановиче в связи с какой-то статьей, в которой говорится о том, что Николай Степанович обращался к меценатам.

Николай Степанович никогда не имел дела с меценатами, и никогда к ним не обращался: "Путь конквистадоров" он издал на свои деньги (см. воспоминания матери - А. И. Гумилевой), "Сириус" - тоже на последние свои; "Романтические цветы" - на свои. "Жемчуга" взял "Скорпион" - даром. (Николай Степанович ничего не получил за Жемчуга".)

"Чужое небо" издавал сам. За "Эмали и камеи" - он получил 300 рублей, проработав над ними год. "Колчан" - сам.

АА помнит, как было с "Колчаном".

Кожебаткин (издатель "Альциона" - Москва) приехал в Царское Село к ней просить у нее сборник. Это было зимой 15 - 16 (вернее, осенью 15 г.). В это время выходило третье или четвертое (кажется, третье) издание "Четок". АА сказала ему, что всегда предпочитает издавать сама, и кроме того, у нее нет материала на сборник ("Белая стая" еще не была готова). Во время разговора Николай Степанович спустился из своей находившейся во втором этаже комнаты к ней. Кожебаткин предложил взять у него "Колчан" (об издании которого Николай Степанович уже начал хлопотать). Николай Степанович согласился и предложил ему издать также "Горный ключ" Лозинского, "Облака" Г. Адамовича и книгу К. Иванова (АА, кажется, назвала - "Горница". Не помню). Кожебаткин для видимости согласился. А потом рассказывал всюду, что Гумилев подсовывает ему разных не известных в Москве авторов...

Из этого видно, что Николай Степанович хлопотал о том же Г. Иванове, который его бесчестит сейчас. Да надо только вспомнить, что говорят в своих воспоминаниях и С. Ауслендер, и другие - все они рассказывают, как Николай Степанович всегда выдвигал молодых.

Потом - издатели (а издатели, как известно, не меценаты: известно, как они стараются выжать все соки): Михайлов, издавший пять книг, Вольфсон, Блох - которому Николай Степанович продал книги за мешок картошки. Уже осенью 18 года, то есть получив деньги от Михайлова за пять книг, Николай Степанович голодал, не имея ни гроша, - велики же, значит, были эти деньги!

АА позвала из соседней комнаты Пунина. Просительно посмотрела на него, протянула ему руку, перебирая быстро тонкими пальцами... Сказала "детским" голосом: "Я хочу "домку" идти! Можно?" Смотрела на него с просьбой и с улыбкой. Шутила, Пунин задержал ее пальцы своей рукой... Помолчал, придумывая, что ответить. Потом, пытаясь шутливой интонацией скрыть недовольство, сказал: "Уж не знаю... Что Вам на это ответить... Можно или нельзя... - и совсем недовольный отошел, стал перебирать листочки с другой стороны стола: - "А зачем Вы хотите уйти?" АА стала ему объяснять, что не хочет мешать ему работать, что ему ведь штук пять статей надо написать сегодня... Пунин, не ответив определенно, ушел в спальню. Я сделал жест, показывающий, что хочу уходить. АА дотронулась рукой до моих колен... "Подождите..." Встала, пошла в спальню. Говорили они тихо. Пробивались сердитые интонации Пунина. АА с видом побежденной вернулась, села в кресло. Я понял, что Пунин настоял на том, чтобы она не уходила. Попрощался. Встал.

Я интуитивно угадал: через полтора часа по моем возвращении домой раздался звонок. Предлог был: "Перепишите мне планы стихов... Это только одна страничка..." - "Сейчас?" - "Нет, когда Вам это будет удобно". - "Вы пойдете домой?" - "Да".

16.11.1925. Понедельник

Днем я звонил 212-40. Ответила Аннушка и сказала, что АА не придет сегодня до вечера. Вечером я пошел к Куниной, с которой уговорился по телефону. Кунина меня обманула. Ее не оказалось дома. Я вернулся к себе. Узнал: АА только что мне звонила. Позвонил, и направился в Шер. дом. Пунин был дома. Сидел на диване и просматривал какую-то французскую монографию. АА сегодня оживлена и очень интересна. Объяснила мне, что целый день пролежала и только что встала, пришла сюда. "Почему лежали? Плохо чувствовали себя?" - "Просто не могла встать - и пролежала". Этим АА и объясняет свою оживленность. А я, напротив, сегодня хмур и чем-то недоволен. АА продиктовала мне (по моей вчерашней просьбе) вопросы. Как Браудо редактировал переводы во "Всемирной литературе"... Что хотел сделать Шилейко, и что ему сказала на это АА...

Сегодня - в черном шелковом платье и на левом плече - большой белый платок.

Стал читать стихотворение "Странник идет", но был прерван: "Я знаю это стихотворение. Дальше будет: "Вечером лампу зажгут в коридоре". Это нехорошее стихотворение. Читайте", - и я прочел его до конца. Откуда знает это стихотворение - не помнит. Другое стихотворение "Слепой", также известное, было выслушано без замечаний.

Был - недолго - в Мр. дв. Рассказывал о посещении меня О. Мочаловой, дурой-бабой, приехавшей из Москвы на два дня, со мной почти не знакомой, и явившейся ко мне, чтоб я непременно познакомил ее с Сологубом, Ахматовой и Пястом (!). Мне едва удалось отговорить Мочалову от похода к АА.

("А это сегодня было бы особенно неудачно: я плохо чувствовала себя".)

После прихода Пунина я ушел из Мр. дв.

17.11.1925. Вторник

В 11 часов утра я зашел к АА в Шер. дом. Она еще на вставала - лежала на диване в кабинете. Зашел я для того, чтобы исполнить ее просьбу: за прислугу, Маню, ей нужно уплатить два рубля страховки (с жалованья 16 рублей - с 1 октября по 1 ноября). Взял нужные бумаги. Пунин еще не был одет, когда я пришел. Оделся, вышел в кабинет. Стали искать "Мифку", в которой были эти бумаги. "Мифка" долго не отыскивалась. Нашли ее в ногах у АА на диване. Только нашли - опять исчезла. АА с виновато-кокетливым видом искала ее.

Я собрался уходить - АА протянула мне руку и жалобным голосом протяжно сказала: "Благодарю Вас, душенька"... Мы расхохотались, я сказал: "Вы всегда такая - испортит человеку жизнь, а потом жалобным тоном говорит!" Шутили, АА в хорошем настроении была.

Вечером, в половине седьмого, я опять пришел к АА. Со взносом ничего не вышло - разные формальности требуются, нужно расчетную книжку В. К. Шилейко, а он не дает ее, да Маня и не на него записана, а на АА.

Вечером Пунин проявлял фотографию - он сегодня при свете магния сфотографировал всех находящихся в квартире за обедом (АА, троих детей, А. Е. Пунину, ее брата с женой).

Я принес купленную мной сегодня книгу "Les fleurs du mal". Читала их, сидя за письменным столом. Читала много стихотворений - вслух и переводя те места, которые были мне непонятны. Читала "B n diction" - 12 и 13 строфы, сравнивала со стихотворением Николая Степановича ("У цыган"): "Correspondances" (первая и вторая строки "У цыган"). "А Th odore de Banville"; "Un fant me" (7-8 стр. - "Крест"), "Toute enti re", "XLIII", "Le flambeau vivant" ("Я сам над собой насмеялся"); "R versibilit " ("Подражание персидскому" - композиция, план); "L'autre spirituelle"; "L'invitation au voyage"; "Moesta et errafunda" ("Сентиментальное путешествие") и другие.

Я пошутил, что если в ее стихах так же порыться, то и в них можно найти что-нибудь общее с Бодлером. АА стала протестовать, сказала, что она очень хорошо помнит свои стихи и что есть только одно место, точно соответствующее ее строке: "Двадцать первое. Ночь. Понедельник". - Это: "Vendredi treize nous avons". Но - и АА, улыбнувшись, сказала: "Вот вам крест, клянусь, что это простое совпадение...".

Читали, разбирали, говорили, Пунин принес негатив, рассматривали...

Потом Пунин притащил аппарат и магний в кабинет и фотографировал на диване детей...

Я ушел в половине десятого вечера.

19.11.1925. Четверг

Сегодня день моего ангела. Я пригласил к себе АА и Пунина. АА, пообедав в Ш. д., ушла в Мр. дв., и была там до вечера. А вечером - в начале одиннадцатого пришла ко мне. Пунин пришел на несколько минут позднее (прямо с лекции из Инст. истории искусств). АА вошла, поздравила меня и дала мне подарок - переплетенную в шелк, старую любимую книжку, которую она годами хранила у себя - книжку стихотворений Дельвига. Я раскрыл книжку и прочел надпись: "Милому Павлу Николаевичу Лукницкому в день его Ангела. 19 ноября 1925 г. Мраморный дворец". АА поздоровалась с моей мамой (больше никого дома не было) и прошла в мою комнату. АА была в новом черном шелковом платье. Белый платок на одном плече. Белые шелковые чулки и черные туфли - все единственное у АА...

Я показал АА "Красную газету" со стихами Ал. Блока и со статьей Горького о Блоке. АА прочла стихи: "Это все те же..." (из стихотворений ранних лет Блока). Про статью Горького сказала, что она уже читала ее в заграничном журнале. АА сказала, что Блок в последние дни перед смертью говорил о своей нелюбви к Горькому.

Вчера у Шилейки были его гости, пили до пяти утра, и АА пришлось быть с ними, так как нельзя же лечь спать при посторонних.

Сегодня приходили к АА из б. Женского медицинского института приглашать на вечер, устраиваемый 29-го.

АА с улыбкой:

- Прислали студента, который по всем признакам был выбран потому, что он "самый красивый"! Это так видно было! Подумайте - какая у них прекрасная мысль: к Ахматовой надо присылать самого красивого!

Я - со смехом:

- Что ж, он был высокого роста и все такое?

- Да, да, и высокого роста и вообще все, как полагается... И он говорил: "Мы надеемся, что Вы не откажетесь участвовать, ведь Вы у нас лежали весной"...

(Прежде всего, АА лежала не у них, а в Рентгенологическом институте. Да и что это за манера приглашать!)

АА смеется: "А если б я лежала в гробу, так меня пригласили бы читать в похоронном бюро?!".

Пришел Пунин, мама возилась с примусом, пили чай, ужинали.

Мама ушла на бал, и мы остались одни. Я притащил свои фотографии, чтобы похвастаться ими перед Пуниным, который очень гордится своими фотографическими способностями. Показывал их. АА приняла участие в рассматривании. Потом показал АА два моих замечательных документа - мандат Алгембы и удостоверение Управления Северных шоссейных дорог, выданное мне в 1918 г.

АА заметила: "Храните, храните их!..".

Мы перешли в мою комнату. АА и Пунин сели на диван. Я стал разбирать автографы Николая Степановича и дал АА автограф "Духовный странник", разобранный мной сегодня.

АА не соглашалась с моим чтением одной и строчек ("Какие спели во слезах"), сказав, что правильно: "Какие сеяли в слезах"... Одно слово так и осталось неразобранным. Пунин долго вертел в руках листок, но и он не разобрал этого слова.

Вино развеселило меня и Пунина и оживило АА. Поэтому и беседа стала более оживленной и более тонкой - всегдашний юмор АА, в последнее время как-то пропадающий, опять золотил края искусно выгнутых фраз.

АА стала собираться уходить. Пунин уговаривал ее не идти в Мраморный дворец: "Я сейчас позвоню домой, там Вам приготовят постель... Это будет гораздо лучше...". Я присоединился к просьбам Пунина. "А вы за что воюете?" - рассмеялась АА... За то, чтобы Вам опять не пришлось сидеть до пяти утра".

Но АА все же решила идти в Мраморный дворец. На прощанье я показал Пунину фотографии Николая Степановича. Он сел к столу сбоку, рассматривал их... Долго рассматривал группу в гимназии. АА и я склонились к нему, рассматривали тоже.

В половине первого ночи АА и Пунин ушли. Я спустился по лестнице, вызвал дворника, чтобы он отпер ворота.

Мама сегодня наговорила глупостей - о том, что у меня с сердцем бывает плохо, о том, что я пью; о том, что я работаю до пяти утра и не жалею сил. Все это - в большой доле несправедливое - вызвало у АА тревожные вопросы и, кажется, обеспокоило ее...

Пунин рассказал, что юбилей Давида отменен...

20.11.1925. Пятница

Около четырех часов дня АА позвонила мне. "Как вы себя чувствуете?" Я ответил, что как всегда, хорошо, а на мой вопрос об ее здоровье ответила уклончиво. Рассказала, что к ней сегодня с письмом от Паллады Богдановой-Бельской приходил ее муж (он ей не представился, а она его лично не знает, поэтому она с ним не говорила). Паллада в письме просит сообщить адрес Судейкиной... Письмо очень милое... Паллада пишет, что не приглашает АА к себе, потому что они очень бедны (!), и ее единственная радость - ребенок, который недавно родился. АА сказала, что теперь адрес Паллады известен, и я могу пойти к ней, когда она не будет так занята ребенком... На мой вопрос, когда мне прийти к АА, ответила, что только что пришла, никого дома нет, пока не знает, а позвонит вечером.

Вечером я звонил Чуковскому, Каплун, Гитман, Срезневской, другим - все насчет собирания воспоминаний о Николае Степановиче, потом позвонил АА сказать ей о результатах этих разговоров. АА просила меня прийти в половине восьмого.

Я захватил несколько стихотворений, захватил и те переводы Николая Степановича, которые взял обратно от Лозинского (ездил к нему сегодня утром) и направился к АА. В дверях столкнулся с уходящим заседать Пуниным...

Прошел к АА в кабинет. Она лежала на диване... Очень плохо выглядит сегодня. Я спросил: "У вас жар сегодня?" - "Душенька, в этом ничего необычного нет, у меня каждый вечер повышенная температура. Вы же знаете".

Но АА сегодня о ч е н ь плохо себя чувствует. Даже говорить ей трудно... Лицо горит нездоровым жаром. В глазах болезненный блеск...

Я сел к дивану на стул. Аннушка принесла мне и АА чай и пироги, которые испекла сама (сегодня сын Аннушки, Женя, именинник). Пили чай молча...

Прочитал АА заглавия принесенных мной переводов.

- А Бодлера нет?

- Нету, - ответил я.

Заговорили о Николае Степановиче - об его взаимоотношениях с Блоком. Я спросил об основных причинах их вражды. АА сказала: "Блок не любил Николая Степановича, а как можно знать - почему? Была личная вражда, а что было в сердце Блока, знал только Блок и больше никто. Может быть, когда будут опубликованы дневники Блока, что-нибудь более определенное можно будет сказать".

А по поводу отрывка из дневника Блока, напечатанного в "Красной газете", сказала, что там особенно сквозит резкий тон, очень резкий тон. И, конечно, Блок стилизует себя в нем, когда пишет о себе, что он был баричем с узкой талией. Ему на примере самого себя надо было показать, из чего возникла русская революция. Разве он был таким баричем? Тонкий, чуткий, всегда способный понять чужое настроение, чужое страдание, отзывчивый Блок - и вдруг образ такого барича, узкая талия которого "вызывает революцию".

АА заметила про стиль дневника, что он очень напоминает Льва Толстого, - так и вспоминается какое-нибудь место из "Воскресенья" - этот барич, например...

Я заговорил о стихах Блока, напечатанных во вчерашней "Красной газете".

"Конечно, Медведев очень плохо сделал, напечатав заведомо плохие стихи Блока. Этого не следовало делать. Но, может быть, Любови Дмитриевне нужны были деньги? Тогда я, конечно, не могу ничего возразить..."

В том же номере "Красной газеты" статья М. Горького о Блоке. Мнение АА об этой статье (освещение этого факта - то или иное - зависит от обстоятельств).

С М. Горьким АА виделась всего раз в жизни.

Рассказала мне:

Живя у Рыбаковых на даче, работая на огороде, босая, растрепанная, она однажды пришла к Горькому и просила устроить ей какую-нибудь работу. Горький посоветовал ей обратиться в Смольный, к Венгеровой, чтобы переводить на итальянский язык прокламации Коминтерна.

"Я тогда, не зная достаточно итальянского языка, не могла бы, даже если б захотела, переводить эти прокламации. Да потом, подумайте: я буду делать переводы, которые будут посылаться в Италию, за которые людей будут сажать в тюрьму..."

Дальше заговорила о тогдашних возможностях Горького, о степени его влияния, и закончила: "Он был один, а к нему обращались сотни людей. Не мог же он всех устроить! Но, конечно, по отношению ко мне он поступил недостаточно обдуманно, сделав мне такое предложение"...

("Эволюционный процесс делает свое дело: в пределах царского строя, при Николае I, всем русским, находящимся за границей, было объявлено, что если они в течение определенного времени не вернутся в Россию, их поместья будут отобраны - в казну. А ведь в последнее время царского строя никаких запретов этом отношении не было. Русский мог жить за границей хоть 20 лет, и это ему не возбранялось, и никаких поместий у него не отбирали...")

(Панихида по Н. С. - Л. Д. Блок была - 1921.)

23.11.1925

...Стал искать пульс. Рука дрожала. Озноб? Пульс - удара три в секунду. Наконец нашел. Прислушавшись рукой, я почувствовал быстрые-быстрые, как у кролика, как дрожь, удары, но такие слабые, что их едва можно было почувствовать. И через ряд таких ударов раздавался вдруг один - сильный и медленный. Перебои, оказывается, я принял за пульс при первом прикосновении. Это было в середине вечера. Сразу когда я пришел, АА начала со мной разговор о Н. С. и говорила весь вечер. Все разговоры я запишу дальше, а сейчас отмечу, что во время разговора АА часто вдруг останавливалась. Прикладывала руку к сердцу или ко лбу. Иногда задыхалась и тогда пальцами дотрагивалась до горла. По ее лицу тогда пробегали мучительные тени, где-нибудь появлялась на секунду морщинка или нервное подергиванье. На несколько секунд воцарялась тишина - паузы были мучительны. Раз АА, сложив пальцы в кулак и склонив лицо к подушке, прижала рукой глаз и долго не отводила руки...

Я сгруппировал все эти моменты вместе, чтобы создать то впечатление, какое у меня плавало по сердцу в течение всего вечера. Вот - смотреть на АА, видеть ее такой, целый вечер говорить с ней о работе и обо всем, что живо касается литературы, искусства и прочих хороших вещей, но только не говорить с ней о ней самой - об ее здоровьи, об ее состоянии, обо всем, что мучает! АА не позволяет говорить об этом, всячески избегает таких разговоров, и если я начну все же - сейчас же переводит разговор на другую тему. Старается не показать своего состояния, скрыть все свои недуги и боли; и всем этим мыслям и предаюсь только в ее отсутствие, а при ней они оцепеняющей тяжестью дремлют в сердце, не смея промелькнуть ни в моем слове, ни в жесте, ни во взгляде. Самое страшное бывает, когда АА начнет шутить и острить с самым веселым и счастливым видом о своем здоровье. Тогда словечки "заживо разлагаюсь", "пора на Смоленское" и т. п. скачут с самым наглым озорством...

Я не знаю, достаточно ли рельефно обрисовывают предыдущие страницы то, что я хотел обрисовать. Но такая обстановка, такое состояние АА - длится всегда, все последнее время, и каждый раз, уходя от АА, я бываю совершенно расстроен.

Помню, весной АА гораздо больше шутила, острила, как-то жизнерадостнее (если этот термин вообще имеет место в отношении к АА) была. Не чувствовалось такой сдавленности, такого н а п р я ж е н и я в н у т р е н н е г о, какое ощущается сейчас. АА гораздо "темнее" сейчас. Если раньше в ее душевной атмосфере поверх сознательного плавали облака, белые и часто легкие, то теперь - это тяжелые темные тучи; чувствуется медленный, засасывающий, удушающий туман, который проникает во все существо АА, мучит ее, душит, и все труднее ей выбираться из него, все неудачнее ее попытки освободиться от его цепких лап. Эти попытки - это уменье внешне веселым, непринужденным видом, остроумной шуткой, веселым смехом - обмануть собеседника, - сейчас не удаются ей. Она чувствует, она понимает мысли собеседника, и порой теряет уверенность в том, что ей удастся обмануть его... Есть такой смех у АА - я его называю "счастливым смехом", оттого что в нем - чистое, без примесей, легкое серебро звуков. Весной я его часто слышал. Теперь - я его не слышу никогда. АА потеряла или почти потеряла его.

Три слова - а одно из них сказано Анненским - повисли страшной угрозой над АА: "безвыходность", "обреченность" и "невозможность"... Страшные слова!

После одного из ее задыханий я посмотрел на нее и медленно и тихо произнес: "Бедненькая"... АА сейчас же шаловливым и смеющимся тоном ответила: "Совсем не бедненькая". - "А что же - счастливая?" - я больно уколол ее сознание этим словом. АА помолчала и очень серьезно и очень тихо, как бы про себя, сказала: "Счастливая - это совсем не противоположение слову "бедная"..." - и сразу быстрым и громким голосом заговорила о постороннем о чем-то - о работе.

В ногах у АА бутылка с горячей водой. Бутылка давно остыла, ноги у АА опять холодны; узнал я о бутылке в конце вечера, когда она ее вытащила и поставила на пол. АА ни за что не захотела, чтоб я раздобыл в кухне горячей воды.

В начале вечера я увидел, что АА хочет чаю. Предложил ей пойти налить чай или сказать Аннушке. АА не позволила мне, сказав, что чаю она вовсе и наверное не хочет, а что мне совсем не следует ходить в кухню и что-то делать, дала мне понять, что это неудобно, что это вызовет разговоры Аннушки: "Вот, приходит молодой человек, чаи ставит и т. д."... "А я уж и так - легенда этого дома, еще со времен Шилейко..." Да, АА - тема для сплетен и пересудов челяди Шереметевского дома. Эпизод с чаем очень показателен - характеризует, как АА стесняется всего, как она боится обеспокоить других, - ту же Аннушку.

Так, все время разговаривая, я досидел у АА до 11 часов, когда пришел Пунин. АА стала его уговаривать отпустить ее домой ночевать (все из-за той же стеснительности, чтоб не утруждать ничем ни Ан. Евг. Пунину, ни Аннушку). Пунин, конечно, никуда АА не пустил. В 11 часов я ушел.

А теперь я записываю содержание сегодняшних бесед с АА.

АА много говорила сегодня об отношениях Николая Степановича к ней и о романах Николая Степановича с женщинами. Так, говорила о его романе с Лидой Аренс. В 1908 году, весной, вернувшись из Парижа и побывав по пути в Севастополе, у нее (где они отдали друг другу подарки и решили не переписываться и не встречаться), Н. С. в Царском Селе познакомился с Аренсами. (То есть знакомство могло быть и раньше, но сблизился.) Зоя - была неудачно влюблена в Николая Степановича, приходила даже со своей матерью в дом Гумилевых. Николай Степанович был к ней безразличен до того, что раз во время ее посещения вышел в соседнюю комнату, сел в кресло и... заснул. Вера Аренс - тихая и прелестная - "как ангел" - пользовалась большими симпатиями Николая Степановича. А Лида Аренс увлеклась Николаем Степановичем, и был роман; дело кончилось скандалом в семье Аренсов, так что Лида даже оставила дом и поселилась отдельно. Кажется, ее отец так и умер, не примирившись с ней, а мать примирилась чуть ли не в восемнадцатом году только.

АА не знает точно времени романа, но это - 1908 год, во всяком случае. Николай Степанович никогда не говорил ей о Лиде Аренс - никогда, ни одного упоминания не было. Она помнит его разговоры и о Зое, и о Вере, но только не о Лиде. Узнала она об этом только теперь - от Пунина. АА предполагает, что стихи Николая Степановича "Сегодня ты придешь ко мне" и "Не медной музыкой фанфар" обращены к Лиде Аренс. Во всяком случае, они не к АА относятся.

АА не сказала мне, но, кажется, думала о том, что этот роман с Лидой (Аренс - В. Л.) был в самом разгаре его признаний ей. А уже весной, вернее зимой 1909 - Черубина де Габриак (это она сама сообщила).

АА наверняка знает, что в 1903 - 1905 гг. у Николая Степановича никаких романов ни с кем не было, что влюбленность его отдаляла его от романов.

В 1906 г. АА была в Евпатории, и уже не может ничего утверждать об Николае Степановиче. Между прочим, брат АА - Андрей Андреевич - в 1906 году из Евпатории ездил в Ц. С. и вернувшись, сообщил ей, что Николай Степанович читал ему стихотворение ("И на карту поставил свой крест"). Это, следовательно, одно из самых ранних известных стихотворений после "Пути конквистадоров".

Проездом в Африку, в 1908 г. Николай Степанович также был у АА и был таким же, как в августе.

Я вчера много говорил с Вал. Серг. Срезневской о Татьяне Адамович. Та мне рассказала, что считает роман с Таней Адамович выходящим из пределов двух обычных категорий для Николая Степановича. (Первая - высокая любовь: к АА, к Мане Кузьминой-Караваевой, к Синей Звезде; вторая - "ставка на количество" - девушки, вроде девушек 20 - 21 года.) Роман с Таней Адамович был продолжительным, но, так сказать, обычным: романом в полном смысле этого слова. Валерия Сергеевна сказала, что однажды в разговоре с Николаем Степановичем она упомянула про какой-то факт. Он сказал: "Да, это было в период Адамович". - "А долго продолжался этот период?" Николай Степанович стал считать по пальцам. "Раз... два... три... - почти три года". Когда сегодня я рассказал об этом АА, она ответила: "Да... Не три года, но во всяком случае, долго... И это был совершенно официальный роман, Николай Степанович ничего не скрывал..."

Разговор с АА перешел к теме о враждебном отношении Николая Степановича к ней в последние годы.

АА не совсем понимает, чем такое отношение было вызвано. Развод не был принужденным. Отношения с ней прекратились задолго до 18 года. Развод был очень мирным - ведь в 18 году, уже после того, как развод был решен, они ездили в Бежецк, Николай Степанович был очень хорошо настроен к АА, да и тот разговор в Бежецке: "Зачем ты все это выдумала", - происходил с грустью, но без всякой неприязни. АА предполагает, что в теории Николай Степанович хотел развода с ней. Так, в Париже, думая о Синей Звезде, он себе, если бы рассчитывал на взаимность со стороны Синей Звезды: "Вот, разведусь с Ахматовой и..." - тут, должно быть, планы о будущем... Но на практике оказалось несколько иначе. Обида самолюбию несомненно была психологически объяснима тем, что все свои последующие неудачи, даже такой неудачный брак с Анной Николаевной, Николай Степанович мог относить за счет АА. АА сказала: "Развод вообще очень тяжелая вещь... Это с каждым десятилетием становится легче. Теперь - совсем легко... Но и теперь... Я помню, когда Всеволод Рождественский развелся с Инной Малкиной, он приходил ко мне и жаловался, что не знает, как себя вести, встречаясь с ней в разных местах... АА поставила вопрос, на который я ответил: предложил бы ей развод сам Н. С., если б она его не опередила?

- Предложил!

В частности - об А. Н. АА вспомнила разговор с человеком, "которого я бесконечно люблю и мнение которого для меня бесконечно ценно" - С Натальей Гончаровой: "Если бы Пушкин не был Пушкиным, и если разбираться в этом браке, то, может быть, нельзя было бы винить ее. Она просто была другим человеком, чуждым интересам своего мужа... Ее интересовали платья, балы, а мужа - какие-то строфы, какие-то издатели, какие-то непонятные и чуждые ей дела...". Мысль АА я продолжил тут уже в отношении к Анне Николаевне. Это просто был человек совершенно не подходящий Николаю Степановичу.

Да и несомненно этому есть достаточно примеров в воспоминаниях разных лиц - Николай Степанович не был безупречным мужем. Она его любила - это бесспорно, а ведь известно, какое количество романов Николая Степановича укладывается в рамки 18 - 21 гг. И он не скрывал от нее. И известны его презрительные отзывы об Анне Николаевне. Конечно, она была "козлом отпущения". "Физически", ведь на нее сваливалось все тяжелое состояние Николая Степановича последних лет - его озлобленность, раздраженность и т. д.

А ведь АА избрала, казалось бы, наиболее благоприятное для Николая Степановича положение: она замкнулась и нигде не бывала, ни на литературных собраниях, где могли быть встречи с Николаем Степановичем, ни у общих знакомых... Казалось бы, Николаю Степановичу это могло быть только приятно, о оказалось наоборот - он ее упрекал в такой замкнутости, в нежелании ничего делать, в отчужденности. В одну из встреч в последние годы Николай Степанович сказал такую фразу: "Твой туберкулез - от безделья"...

АА говорит, что, конечно, и она отчасти - какими-нибудь неосторожными фразами, переданными Николаю Степановичу, - могла вызывать такое отношение. А больше всего виноваты в этом сплетни. Были люди, которые всячески домогались ссоры между Николаем Степановичем и АА и старались вызвать в них взаимную вражду. АА не хочет называть фамилий. Но был и Рождественский, да и без Корнея дело не обошлось. А, получив от АА фразу, что фамилий она называть не хочет, не стал спрашивать, но некоторые мысли у меня возникли...

АА рассказала о нескольких встречах в последние годы. Так, в январе 1920 года она пришла в Дом искусств получать какие-то деньги (думаю, что для Шилейко). Николай Степанович был на заседании. АА села на диван в первой комнате. Подошел Эйхенбаум. Стали разговаривать. АА сказала, что "должна признаться в своем позоре - пришла за деньгами". Эйхенбаум ответил: "А я - в моем: я пришел читать лекцию, и - вы видите - нет ни одного слушателя". Через несколько минут Николай Степанович вышел. АА обратилась к нему на "Вы". Это поразило Николая Степановича и он сказал ей: "Отойдем"... Они отошли, и Николай Степанович стал ей жаловаться: "Почему ты так враждебно ко мне относишься? Зачем ты назвала меня на "Вы", да еще при Эйхенбауме! Может быть, тебе что-нибудь плохое передавали обо мне? Даю тебе слово, что на лекциях я если говорю о тебе, то только хорошо".

АА добавила: "Видите, как он чутко относился ко мне, если обращение на "Вы" так его огорчило. Я была очень тронута тогда".

АА не отрицает, что была несправедлива иногда в разговорах с Николаем Степановичем, не была в "примирительном" настроении к нему, огрызалась на него и т. д.

Помнит такой случай (кстати, он подтверждает и то, что, несмотря на вражду с Блоком, Николай Степанович вел с ним иногда беседы, встречаясь во "Всемирной литературе"):

Весной 21 года (в марте) АА пришла во "Всемирную литературу", чтобы получить членский билет Союза поэтов, который нужен ей был для представления не то управдому, не то куда-то в другое место. В. А. Сутугина написала билет и пошла за Николаем Степановичем. Вернулась и сказала, что он занят, сейчас придет и просит его подождать. АА села на диван. Ждала 5, 10, 15 минут. Подходит Г. Иванов, подписал ей за секретаря. Через некоторое время открывается дверь кабинета А. Н. Тихонова и АА видит через комнату Николай Степановича и Блока, оживленно о чем-то разговаривающих. Они идут вместе, останавливаются, продолжая разговаривать, потом опять идут. Блок расстается с Николаем Степановичем, и Николай Степанович входит в комнату, где его ждет АА, здоровается с ней и просит прощения за то, что заставил ее ждать, объясняя, что его задержал разговор с Блоком. АА отвечает ему: "Ничего... Я привыкла ждать!" - "Меня?" - "Нет, в очередях!" Николай Степанович подписал билет, холодно поцеловал ей руку и отошел в сторону.

АА вспоминала опять приход Николая Степановича с Георгием Ивановым к ней перед вечером Петрополиса. Подробности этого у меня уже записаны раньше. АА добавила только, что она была очень тогда расстроена смертью брата (Андрей Андреевич отравился после смерти своей маленькой дочери). И что она совершенно не понимает, как мог Николай Степанович усиленно звать ее пойти с ним в Дом Мурузи - в веселое, для легкого поведения место - и обижаться, что она отказалась. Должен же он был понять, что получив такую печальную весть, веселиться не ходят. АА добавляет, что, конечно, разговор велся бы в иной форме, если б не присутствовал Г. Иванов. Присутствие Г. Иванова и очень стесняло разговор, и очень раздражало АА...

А на вечер Петрополиса, 10 июля, АА пришла, но Николай Степанович ушел оттуда до ее прихода. Она помнит, что к ней подошла группа девочек - учениц Гумилева (кто именно, АА не помнит - может быть, среди них были и Наппельбаумы). Девочки сказали ей, что Гумилев обещал их познакомить с ней сегодня, но вот его нет, и поэтому они решили сами познакомиться.

Я спросил АА, когда она познакомилась с Наппельбаумами. АА ответила, что если их не было в группе девочек на вечере Петрополиса, то - после смерти Николая Степановича. До этого она вообще почти нигде не бывала и ни с кем не знакомилась.

АА думает, что Николай Степанович, так ясно чувствуя враждебное отношение к себе блоковской компании, вероятно, полуподсознательно относил к этой компании и АА. В действительности, конечно, этого не было, АА не была ни в каких "компаниях" вообще, держалась очень обособленно от всех и вела очень замкнутый образ жизни.

А ко всем этим разговорам нужно поставить в примечание то, что Николай Степанович боялся АА - всегда как-то боялся ее.

АА рассказывала об архиве своем и Николая Степановича в Ц. С., в сундуке. Бывало всегда так: уезжая на лето, АА производила чистку всех ящиков письменного стола. Все бумаги ненужные складывала в этот сундук (бумаги свои и Николая Степановича). Там накопилось очень много. В декабре 1917 года АА с Анной Ивановной ездила в Царское Село и взяла из этого сундука много писем, материалов - и своих, и Николая Степановича. Привезла их в Петербург. А потом, в 1918 году, Николай Степанович попросил у нее свои письма и бумаги, и она ему дала. Он взял их себе, и где они теперь - неизвестно. Пропали, вероятно. А в 1921 году, уже когда Николай Степанович был арестован, АА опять поехала в Царское Село, чтобы найти в архиве какую-то нужную ей бумажку. В доме уже было учреждение (Рабкрин). АА вошла и сказала, что она жила в этом доме и хочет взять несколько своих писем. Ей ответили - "Пожалуйста" (ее кто-то из служащих-царскоселов узнал). Она прошла наверх. Сундука уже не было, а бумаги валялись на полу - несколько писем Блока и т. д. АА, не имея возможности взять все, взяла только самое необходимое...

Да... Когда она вышла, этот узнавший ее служащий спросил ее о Николае Степановиче. "Правда ли, что Гумилев арестован?". АА ответила утвердительно и сказала, что он уже несколько дней как арестован.

Из разговора о Николае Степановиче я вспоминаю еще, что АА сделала предположение о том, не читал ли Николай Степанович "Les grotesques" Т. Готье в Африке в 11 году. Потому что после возвращения он говорил ей о разных формах стилей "Dantesque" и еще два назвал и предложил ей выбрать ту, которая ей больше нравится. АА выбрала "Dantesque", и Николай Степанович написал акростих "Ангел лег у края небосклона...", кот. должна быть, значит, в форме "Dantesque".

АА говорила о том, что Николай Степанович, читая Готье, который "открыл" французских поэтов, до этого забытых, стал сам изучать этих поэтов, обратился к ним - вместо того, чтобы воспринять от Готье только прием и, перенеся его на русскую почву, самому обратиться к русской старине - напр. к "Слову о полку Игореве" и т. д.

От этого и получился "французский Гумилев". Объясняет это АА исключительной галломанией, до сих пор существующей в России. То же происходит и в живописи. Так отчасти делает Бенуа (с французами, открытыми Гонкурами - Грез и др.). Правда, Бенуа параллельно с изучением французов изучает и русскую древнюю живопись - которая прекрасна (АА заговорила о русской иконописи, сказала, что какая-нибудь старинная икона - такое же совершенство, такое же высокое и тонкое произведение искусства, как, например, персидская миниатюра). Но у Николая Степановича есть период и "русских" стихов - период, когда он полюбил Россию, говоря о ней так, как француз о старой Франции.

Это - стихи "Костра" - "Змей", "Мужик", "Андрей Рублев". Это - стихи от жизни, пребывание на войне дало Николаю Степановичу понимание России-Руси. Зачатки такого "русского Гумилева" были раньше - например, военные стихи "Колчана", в которых сквозит одна сторона только - православие, но в которых еще нет этих тем.

Правда, "Андрей Рублев" написан под впечатлением статьи об Андрее Рублеве в "Аполлоне" - впечатление книжное, но это нисколько не мешает отнести его к "русскому Гумилеву". К этому же циклу относятся и такие стихи, напр., как "Письмо" и "Ответ сестры милосердия" - сами по себе очень слабые, очень злободневные и вызвавшие еще тогда, в 15 году, упреки АА, Лозинского и других. Потом период "русского" Гумилева прекращается; последнее стихотворение этого типа - "Франции" (18 года). Отблеск этого русского настроения есть и в "Синей Звезде" ("Сердцем вспомнив русские березы, звон малиновый колоколов..."). А после "Франции" - ни одного такого стихотворения.

Какие-то уже совсем "тени от тени" этого - строчки есть в "Шатре" (о России - но это уже экзотика наизнанку) и в "Заблудившемся трамвае" - это тоже уже совершенно другое. "Это уже стихи от стихов"... А вообще впервые слово "Русь" встречается у Гумилева в... - но какая это фарфоровая Русь! (Это та Русь, какую мы видим в балете, в каком-нибудь "Коньке-Горбунке".)

АА, рассказывая это, говорит: "Вот - и это период, вот как нужно искать периоды. Я уверена, что эти стихи и технически отличаются от всех других...".

Я передал АА мой сегодняшний разговор с Мухиным. Мухин цитировал фразу Гумилева, сказанную им после выпускных экзаменов в гимназии, фразу, ставшую анекдотом среди учителей и запомнившуюся до сих пор:

Гумилев отвечал на экзамене плохо. Его спросили, почему он не готовился к экзаменам? Николай Степанович ответил: "Я считаю, что прийти на экзамен, подготовившись к нему, это все равно, что играть с краплеными картами".

АА этой фразе очень обрадовалась: "Узнаю, узнаю... Весь Гумка в этой фразе!". АА сказала, что если б Мухин больше ничего, кроме этой фразы, не вспомнил, то и то его сообщение было б важнее всех вместе взятых воспоминаний девушек. Очень обрадовалась этой находке. А Мухин передал и еще одну характерную фразу. На экзамене Гумилева спросили о Пушкине: "Чем замечательна поэзия Пушкина?". Гумилев невозмутимо ответил: "Кристальностью". - "Чтоб понять всю силу этого ответа, надо вспомнить, - говорил Мухин, - что мы, учителя, были совершенно чужды новой литературы, декадентству и т. д. Этот ответ ударил нас как обухом по голове. Все мы громко расхохотались! Теперь-то нам понятны такие термины, понятно, как верно определяет это слово поэзию Пушкина, но тогда!"

АА заговорила о статье "Без божества, без вдохновенья". Рассказала, что когда была написана эта статья, Алянский принес ее Артуру Лурье... От АА статью эту скрыли. Она помнит, что тогда они вдвоем ее читали про себя, а когда потом АА спросила Артура Лурье о том, что это такое, Артур Лурье, сказав быстро: "Это статья Блока", - взял ее со стола и запер в ящик. АА узнала об этой статье только много времени спустя, а прочитала ее, когда эту статью хотели напечатать и пришли к ней просить ее стихов для того же номера "Современная литература" (1924?). АА сказала, что они, конечно, хорошо сделали, скрыв статью от нее, потому что она и так была в очень плохом состоянии, а эта статья усилила бы ее горе и очень расстроила ее.

Говорили мы о Лозинском. АА сказала, что Николай Степанович, вероятно, очень бы удивился, если б ему сказали, что Мухин с удовольствием дал свои - и ценные - воспоминания, а Лозинский воспоминаний не дал.

Говорили о Шилейко. Я передал АА суждения Валерии Сергеевны Срезневской о Шилейко - очень неблагоприятные. АА задумчиво и неохотно заговорила о том, что "да, он тяжелый в общении с другими человек", что у него "темперамент ученого, все его интересы в науке, и в жизни он может быть тягостным для других. Но у него есть и достоинства - он веселый, он остроумный... И он не плохой человек".

О Вяч. Вяч. Срезневском - я рассказал, как он обеспокоился болезнью ребенка, как побежал в аптеку... АА резюмировала мой рассказ: "Святой человек! Он всегда таким был и заботливым, и внимательным...". АА очень горячо говорила о достоинствах Вяч. Вяч. Срезневского. О Срезневских говорили вообще. Я передал АА рассказ Вал. Серг. о том, как в то время, когда АА жила у них, она в приезды Николая Степановича занимала с ним отдельную комнату, соседнюю с комнатой Вал. Серг. и отделенную закрытой дверью и толстым занавесом. Тем не менее, обладая очень тонким слухом, Вал. Серг. часто просыпалась по ночам и слышала, как АА монотонным голосом читала Николаю Степановичу стихи. Слов нельзя было разобрать, но потом раздавался громкий голос Николая Степановича - говорящий какую-нибудь полную иронии по отношению к стихам АА фразу, В. С. громко спрашивала: "Вы еще не спите? Пора спать!". И Николай Степанович отвечал из соседней комнаты: "Она теперь на месяц отбила у меня охоту ко сну". Вслед за этим раздавался счастливый, радующийся смех АА.

АА в ответ на мой рассказ заговорила о том, что Вал. Серг. перепутала и слила в одно все события, все времена. Что, действительно, она обладала очень тонким слухом, что она могла по дыханию определить, спит АА в соседней комнате или не спит, а томится в бессоннице. Так, АА лежит и думает о чем-нибудь. Вдруг раздается голос: "Почему ты не спишь?" - "А почему ты знаешь, что я не сплю?" - "Потому что слышу, как ты дышишь".

Но, конечно, когда приезжал Николай Степанович (а приезжал он очень редко - всего раза 2-3), В. С. не заговорила бы с ним так, ночью. С Николаем Степановичем она совсем не была в таких простых отношениях и, конечно, если бы и слышала чтение и реплики Николая Степановича - то промолчала бы. АА подробно описала комнату и рассказывала о быте у Срезневских.

АА говорила о Каплуне. В 20-21 году он встречался с ней у Сологубов и раз, когда они вместе выходили от Сологуба, попросил ее прочесть ему ее стихи. АА, конечно отказалась... Каплун был тогда мужем Спесивцевой и поэтому бывал у Сологуба.

В добавление к прежним записям:

В марте 1921 года АА встретилась с Николаем Степановичем в очереди КУБУ. Это тысячу раз записано. А стояла она вот почему: получила деньги за пьесу "Эу" (?) Шилейко, написанную для секции Исторических картин. Кажется, я передаю это верно. Но не уверен.

Я говорил АА, как я исходил все магазины, чтобы найти "Fleurs du mal". Сказал, что книгу эту все же легче найти, чем других французских поэтов.

АА вспомнила, что когда она голодала с Ол. Судейкиной, она очень легко продала свой экземпляр - очень хороший, тисненый золотом, с золотыми обрезами и т. д. - продала, что-то такое, за 3 рубля, кажется...

24.11.1925

Вечером был у С. Г. Каплун - сидел целый вечер, записывая воспоминания о Николае Степановиче. Придя домой в 12 1/2, узнал, что мне звонил Пунин и потом "женский голос"...

АА говорила о Данте... Цитировала по-итальянски строки из "Божественной комедии"... Я полуудивленно спросил: "Вы так помните?". АА с улыбкой ответила - это одно из самых общеизвестных мест!

...квартире... О том, как Давид и автор в 10 годах видели на базаре у одного типа восковую голову Робеспьера, как никогда в жизни они друг другу не упоминали об этом факте... Говорила АА о Наполеоне, который не стеснялся наполнять Лувр вывезенными из Италии вещами. Александр не делал этого и, конечно, был слишком благороден для того, чтобы увезти из Франции что-либо.

...Говорили о влиянии Бодлера на Николая Степановича. АА отметила, что не знает другого случая в истории литературы, чтоб влияние одного и того же поэта испытывалось другим поэтом два раза, как это было с Николаем Степановичем, да еще в таких разных направлениях - что при вторичном влиянии влияют уже совсем другие стихи...

25.11.1925. Среда

...Черное платье - то платье, в каком АА была на юбилее Сологуба, АА подарила Мане.

...Утром звонил Пунину. Он сказал, что АА придет часа в 3, и сказал, что Замятины получили письмо от А. Эфроса, в котором тот сообщает об утверждении АА Экспертной Комиссией Цекубу в IV категорию, что дает ей паек и 63 рубля в месяц. Просил съездить в секцию Научных работников, выяснить дело.

В 5 часов мне звонила АА, сказала, что только что пришла - опоздала на два часа, Пунина нет дома, спросила, звонил ли он. Я сказал, что из Москвы получил письмо от Горнунга, в котором тот сообщает о переводе ее в IV категорию. АА неохотно говорит на эту тему, но все же говорит.

В 7 1/2 час. мне звонила Л. Замятина. Просила сфотографировать ее кукол (я ей еще весной обещал это). Сказала, что АА была у нее сегодня. Говорила о Кубу.

В начале девятого я пришел к АА в Шер. дом. АА вышла в столовую и мы расположились за столом. Я прочитал АА воспоминания С. Г. Каплун и письмо Горнунга и присланное им стихотворение С. Городецкого памяти Гумилева, напечатанное в этом году в Московском сборнике Союза поэтов. АА сказала, что это, кажется, то самое, которое уже было напечатано раньше и которое так возмутило тогда всех. Пошла с ним в кабинет к Пунину, тот подтвердил это. Много говорила по поводу воспоминаний Каплун, к которой АА настроена недоброжелательно из-за всех ее "современных" черточек, так ясно проскальзывающих и в этих воспоминаниях. Во время разговора вошел в столовую Пунин - со словами о Давиде. Пунин и АА до сих пор добиваются, есть ли у Давида композиция Марата и Кордэ или эта композиция принадлежит кому-то другому. Роются во всяких книгах, справочных изданиях и т. д. Пунин говорит, что по-видимому, Н. Тихонов пользовался Гнедичем, по которому выходит, что у Давида такая композиция есть, а Гнедич ошибается. Но АА еще не пришла к определенному заключению.

Сегодня была сильная метель. Я спросил АА, попала ли она в метель? Да. И когда шла в метели, подумала, что хорошо бы поехать в Финляндию. Пришла к Замятиным и сказала об этом. Те очень живо приняли это, сказали, что если АА серьезно думает о санатории в Финляндии, то они обещают выхлопотать ей паспорт и все остальное. Конечно, АА никуда не поедет, это так - минутная мысль. Я сказал, что Замятина мне звонила... "Да, она спрашивала ваш номер..."

АА сказала, что сейчас пойдет домой. Я вызвался ее проводить. Вышли почти одновременно.

Шли через двор к Литейному. Лунная ночь... "Я не люблю", - сказала АА... АА заговорила о Федине, который ездил в Москву. Рассказывала с возмущением об открывшемся в Москве клубе Союза писателей, где происходят пьяные дебоши, и пьянство вообще переходит всякие границы. Рассказала, что С. Есенин подрался с Пастернаком и оба ходят подвязанные, что А. Соболю выбили оба глаза (в буквальном смысле или не в буквальном, АА не знает). Разговор перешел к теме об С. Есенине. АА бесконечно возмущалась его поведением, его хамством. Когда я стал объяснять его поступки, АА решительно сказала мне, что есть вещи, которых не только оправдывать, но и понимать и объяснять нельзя. Что поведение Есенина не требует никаких объяснений, и что АА не понимает его и не желает понимать. В самых резких, в самых непреклонных тонах АА говорила. Сказала, что это вовсе не "врожденное" (как пытался я объяснить) хамство. Она отлично помнит, как С. Есенин был у них в Царском Селе, сидел на кончике стула, робко читал стихи и говорил "мерси-ти"...

Во время разговора АА заметила черную кошку, бежавшую впереди нас по смежной тропинке. Смотрели оба на нее, но продолжали разговаривать... Я почувствовал, однако, что АА думает о примете... Через несколько шагов мы нагнали остановившуюся кошку. АА наклонилась к ней: "Кисынька!.. Ведь ты пророчишь...". Я ответил: "Но ведь она не пересекла нам пути!". АА промолчала, и мы пошли дальше.

Вышли на Литейный, и на углу Симеоновской зашли в винный магазин. АА купила бутылку портвейна No 21, мы вышли... Я стал шутить: "Так! Только что Вы возмущались пьянством, а сами пьянствуете!" - "Душенька, я не для себя купила. Это даже и деньги не мои... Это для Владимира Казимировича...". Перешли Литейный, зашли в гастрономический магазин... АА посмотрела на закуски. Подскочил приказчик: "Что прикажете?" - "1/2 ф. ветчины... Нет, нет! Этого!" - и АА показала пальцем на буженину. Пока АА отпускали буженину и плитку шоколада, она громко мне рассказывала о каком-то комическом ее разговоре по телефону.

- А Вы звонили Кан, помните, той, которая Вам письмо прислала?

АА ответила, что Кан, по-видимому, "сумасшедшая". Пунин звонил по всем телефонам ей, и никакой Кан там не оказалось...

Пошли к Симеоновскому мосту по Фонтанке, свернули налево и дошли до Шереметевского дома. Всю дорогу АА говорила о Дмитриевой, о Волошине, о Львовой, о Тумповской - обо всей этой теософской компании. Поводом к разговору послужили воспоминания Каплун. АА очень неблагожелательно отзывалась о теософии и всех ее адептах (кроме Тумповской, к которой АА с симпатией относится. Но АА не оправдывала нисколько теософских увлечений Тумповской). Разговор велся с целью показать, как эта компанию "через теософию" хочет всячески оправдать Волошина и Дмитриеву. "Они сами оправдываются, конечно; в первую очередь, в истории с дуэлью".

Как характеристику Львовой АА приводила кое-что из ее биографии, касающееся Мандельштамов и Ваксель (дочери Львовой).

У Шер. дома я спросил АА: "Вы разве опять сюда идете?", - и получив утвердительный ответ, у дверей Шер. дома попрощался с АА, она ответила: "До завтра, вероятно...".

26.11.1925

Был у Арбениной. Застал ее неумытой и непричесанной, в матинэ и в валенках... Она рисовала.

Дала мне автограф Н. С. и рассказала кое-что из своих воспоминаний.

Часов в 8 - в девятом АА от Рыбаковых позвонила мне и спросила об Арбениной... Я сказал, что есть много интересного... АА ответила, что позвонит мне, когда придет домой, т. е. в Ш. д.

В половине 10-го позвонила, позвала к себе. Я пришел и в кабинете, за столом, стал ей показывать все. Попутно были разговоры, относящиеся к работе.

АА рассказала, что, возвращаясь от маникюрши домой в Мр. дв., на лестнице встретила идущего к ней "Юрашу Верховского"...

АА: "Между прочим, Верховский сам заговорил о своей статье о Н. С.: "Как Вам понравилось?" - "Неплохая статья, только Вы знаете, ведь в "Колчане" африканские стихи - ведь это из "Мика и Луи"!" Верховский смутился и сказал: "Да. А ведь я о Мике еще отдельно говорю в другом месте... Да... Вы знаете, со мной это иногда бывает... Это промах...".

АА говорила ему о том, что она берется доказать всякие другие влияния на творчество Н. С., чем те, на которые указывает Верховский в статье... Верховский согласился и объяснил, что очень торопился, когда делал эту работу, и не мог отнестись к ней очень внимательно...

АА говорила с Верховским обо мне, и он обещал рассказать все, что знает. АА сделала для меня такое примечание по этому поводу: сказала, что мне не нужно, вернее даже не следует, помня, как отзывался сам Н. С. о Верховском (хоть Верховский и не знает этих отзывов), расспрашивать его о самом Н. С. и пользоваться его воспоминаниями. Но я могу расспросить его о Вяч. Иванове, о "башне", об Академии, обо всей обстановке, которую он должен знать.

АА говорила о Верховском без неприязни, но с ироническими иллюстрациями. По-видимому, лично она относится к нему совершенно безразлично...

АА заговорила о стихах "Синей Звезды" и сказала, что прочитав на днях Ронсара, обратила внимание на цикл его стихов, относящихся к H l ne. В нем есть строчки, повлиявшие на Н. С., что самый тон "Синей Звезды" аналогичен тону этих стихов Ронсара (только у Ронсара это в языческом, а у Н. С. в христианском освещении). Что само имя Елены у Ронсара могло натолкнуть Н. С. на то, что он в таком же тоне написал цикл стихов своей Елене - Синей Звезде.

Оглавление: том 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
том 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
© 2000- NIV