Павел Николаевич Лукницкий.
Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой.
Том 1. Часть 9.

Оглавление: том 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
том 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10


27.11.1925. Пятница

Около 7 часов вечера мне позвонил Пунин: "Вы располагаете временем?" - и просил съездить к АА в Мрам. дв. сказать ей, что у него приготовлен вкусный обед, что он купил ей бутылку коньяку, что он покажет ей интересные книги, что он все равно не верит в ее болезнь, и чтоб она пришла к нему. А если она действительно плохо чувствует себя... Ну тогда другое дело...

Я поехал. Открыл мне дверь Шилейко. АА лежала на своей постели - узком диване - в черном платье, но под одеялом и зимним пальто. Чувствует себя очень плохо... Я сел к дивану, Шилейко, занимавшийся тут же за столом и дымивший как фабричная труба, взял со стола свои фолианты и ушел в другую комнату - топить печку; ворошился, наконец закрыл двери, громко сказал: "мяу" и стал заниматься.

Я прочел полученное сегодня мной письмо Брюсовой. Заговорили о письме, о Кусевицком, о котором писала Брюсова и т. д.

Я передал АА слова Пунина, АА сказала, что очень плохо чувствует себя и не знает, сможет ли пойти, но, кажется, войти ей придется, потому что ей "нужно видеть А. Е. (Пунину) сегодня"...

Стала мне показывать новые свои изыскания по Н. С. - читала и дала мне читать, переводила и сравнивала со стихами Н. С. - Ронсара. Доводы ее были убедительны, и я не мог не согласиться с ней. Поговорив таким образом (а больше всего общего с Ронсаром - в сборнике "К Синей Звезде"), АА перешла к Бодлеру, опять. Сказала мне, чтоб я прочитал тут же 2 и 3 "Spleen" (стр. 199, 201). Я читал, переводил. АА нашла в них сходство: во 2-м - со стихотворением "Слоненок" (развитие сравнения - целое стихотворение. У Бодлера: "он - gros meuble, cimeti re, и т. д. У Н. С. - любовь - "слоненок". А в черновике "Слоненка" еще больше сходства, потому что там не одно только сравнение "любовь-слоненок", а "любовь-слоненок-лебедь"... т. е. несколько сравнений, как у Бодлера). В 3-ем "Spleen": с "Персидской миниатюрой" - в построении - развитие сравнения; разница та только, что у Бодлера: "Je suis comme...", а у Н. С. этого "как" нет, а вместо него введен переход от жизни к небытию, "после смерти" - станет миниатюрой...

АА сказала, что вся ее работа по Бодлеру уже приведена в систему сейчас, сделан план статьи с точным распределением - куда какой материал относится, со всеми обозначениями и т. д. "А будете писать статью?" АА заговорила о трудностях, о том, что наиболее ее интересующего выразить ей не удастся (о том, как Н. С. в те же переживания, что и у Бодлера вводит свою фабулу), о том, что у нее нет опыта, а такая статья требует большого опыта... и т. д.

Говорила о "поэтической кухне" Н. С. "Он всегда говорил: "кухня, кухня". А я, как дура, повторяла: "кухня, кухня". Теперь только я вижу, что такое "кухня". У меня никакой "кухни" никогда не было", - говорила АА на эту тему.

О Г. Иванове говорила - о том, как безобразно он составил и средактировал посмертное издание, настаивала на том, что Г. Иванов уделил этому сборнику минуты - и уже ни в каком случае не часы...

Время, затраченное на этот сборник, Г. Ивановым измеряется минутами...

...Сани подлетели (лошадь попалась хорошая) к Ш. д. Я поцеловал руку АА, и она вошла в подъезд. Я пошел к Литейному, через двор, чтоб повстречаться с Пуниным. Встретился. Поговорили.

Попрощался с ним и пошел в Союз поэтов. Пробыл там час и пришел домой. Узнал, что мне звонили. Позвонил Пунину. "О каких бурях Вам АА говорила? Не обращайте внимания! Это она все выдумала!" Потом подошла АА... "Все хорошо..." - и заговорила о работе, минут пять говорили, и, пожелав мне спокойной ночи, АА разъединила телефон.

В Союзе была смертная скука, и я очень недолго был там. В Союзе были - бывш. члены "Мастерской Слова", кроме Н. Брауна; МАФ, имажинисты. Костя Вагинов и другие. Публики - несметное количество, серой и скучной.

Встретил там Ел. Данько, пришедшую послушать стихи и скучавшую.

Домой шел с Костей Вагиновым. Говорили о литерат. влияниях на Пушкина, выяснилось, что биографии Анненкова он не знает... Он обнаружил, что "Море" имеет отношение к Байрону. Я сказал, что это уже давно известно. Но разговор был приятный и теплый. Звал его к себе, и он обещал зайти на днях...

28.11.1925. Суббота

В 6 1/2 час. мне позвонила АА и сказала, что она сейчас идет домой. У Мр. дв. через 1/2 часа я ее встретил и зашел к ней через несколько минут. Дверь открыла АА и попросила меня купить Шилейке билет в Москву, но когда Шилейко стал выяснять день отъезда, оказалось, что он еще его не знает. Он пошел в свою комнату. АА стала искать письмо Брюсова к ней, чтобы дать его мне. пересмотрели вместе папку с автографами Николая Степановича. Письма Брюсова не оказалось, и я через несколько минут ушел, чтобы отправиться к Арн. Андр. Мухину, у которого хотел взять воспоминания о Николае Степановиче. АА сказала, что еще пойдет в Ш. д. сегодня - попозже.

Съездил я к Мухину неудачно: он брал ванну, Екатерина Максимовна уходила на школьный вечер. Уговорились на понедельник. Пришел домой, позвонил АА, потом стал звонить Лозинскому, Чуковскому и другим. Лозинскому сказал, что сейчас у меня уже почти все воспоминания собраны и мне очень не хватает его воспоминаний.

Лозинский: "Это мы сделаем... сделаем.. В 1-х числах декабря!"

Я говорю: "Михаил Леонидович, как Вы мне посоветуете: начинать ли сводку до получения Ваших воспоминаний, или подождать их?"

Лозинский: "Я очень затрудняюсь... Нет, я решительно ничего не могу Вам посоветовать..."

Такой ответ меня возмутил. Я решительно отказываюсь объяснять поведение Лозинского. И однако оно происходит не из личного нерасположения ко мне, как я мог бы подумать: мне известно, что Лозинский отзывается обо мне прекрасно. Так, Аде Ивановне Онашкович-Яцыной он говорил про меня восторженно: "Неутомимый, умеет добиваться того, чего хочет, работает днями и ночами... Делает все с большим уменьем..." - вот его определения...

29.11.1925. Воскресенье

Вечером, в 8 час. я звонил в Ш. д. АА, оказывается, в Мр. дв.

От 9 1/2 до 11 я был у М. Фромана, болтали о разных пустяках.

Пришел домой и узнал, что АА мне звонила. Позвонил ей. Поговорили. АА сказала, что была у Замятиных. Просила завтра в 12 зайти в Мр. дв. к Шилейко взять деньги и купить билет в Москву.

30.11.1925. Понедельник

В 12 1/2 зашел к Шилейко, застал у него какого-то рыжего верзилу. Шилейко просит купить билет, но чтобы место было: "На нижней полке, в вагоне для курящих, и в вагоне подальше от паровоза". Я засмеялся: "Так больше качает...". Но Шилейко ответствовал, что питает нерасположение к паровозу. Бедный, боится крушения!

Купив билет, я зашел в Ш. д. На лестнице встретил АА, идущую в Мр. дв. Пунин стоял наверху лестницы в своем "robe de chambre" и прощался с АА. Я проводил АА в Мр. дв. Шли через Симеоновский мост, мимо памятника у Инженерного замка и через глубоко зарытое в снег Марсово Поле - вчера была сильнейшая метель, даже останавливавшая трамваи. Сегодня серый, но чудный, морозный день с ветвями деревьев, набухшими пушистым снегом... Они нравятся АА.

Говорила АА о том, как она была вчера (или позавчера?) у Замятиных: там были Тынянов и Вас. Каменский. С ним АА говорила о книжке Эйхенбаума "Лермонтов", желая узнать его мнение, и вообще о поэтических влияниях... АА, конечно, ничего не сказала ему о своей работе, но нащупывала его мнения о таких работах вообще. Вас. Каменский рассказывал о своей новой пьесе о Пушкине... АА с юмором рассказывала мне, с какой трогательной наивностью Каменский говорил о Пушкине, об Арине Родионовне и ее сказках и т. д. АА сказала, что Каменский, вероятно, плохо знает литературу о Пушкине, если хочет так легко изобразить жизнь Пушкина в пьесе. Если бы он знал, сколько з н а ю т о Пушкине, он, вероятно, не решился бы писать такую пьесу. А у него это очень просто - нечто вроде "Ариеля" - о Шелли.

Каменский ввел в действие бал в квартире Пушкина. Здесь АА ему заметила, что в Петербурге у Пушкина балов не бывало, не могло быть, просто квартира не позволяла. АА говорит, что потом расспросила Ю. Верховского, который был у нее вторично (вчера?). Верховский утвердил ее в ее мнении. Но АА заключила разговор словами о том, что Каменский умеет писать пьесы, у него есть талант, сможет дать динамику и все прочее, и поэтому его попытка может быть интересной - а от lapsus'ов не убережешься.

Вечером я был у Мухиных. Просидел у них часа два. Они, явно расположенные больше к Коковцеву, чем к Николаю Степановичу, стараются тем не менее показать Николая Степановича более близким к ним, чем в действительности. Говорили с большой охотой и доброжелательностью. Они все-таки, несмотря на всю внешнюю литературность, типичные царскоселы. Екатерина Максимовна с большой охотой обещала мне рассказать об И. Анненском. У нее есть около 60 писем Анненского. О Валентине Кривиче она отзывалась очень неблагоприятно, сказала, что не хочет ему ничего давать, что жалеет и о тех мелочах, которые она ему сообщила. Считает его неумным и бездарным.

Обещала мне дать прочесть несколько писем И. Ф. Анненского и посвятить воспоминаниям о нем отдельный вечер, на праздниках.

Только пришел домой, мне позвонила АА, и я ей доставил удовольствие сообщением о том, как меня хорошо приняли Мухины и как обещали рассказать мне об И. Анненском.

Сообщения Мухиных об отношении царскоселов к Николаю Степановичу совершенно подтверждают все прежние положения АА, высказанные ею мне еще весной.

1.12.1925. Вторник

В 8 часов вечера я звонил в Ш. д. АА еще не приходила. Но уже в 8 1/2 АА мне позвонила и просила прийти, сказав, что у нее есть кое-что для меня интересное.

Пришел к АА. Пунин был дома и сидел в кабинете на диване. Он ушел в другую комнату, но мы позвали его слушать интересующие его воспоминания Мухина. Пунин сел на диван, АА сидела в кресле у стола, а я на стуле около нее. Читал, а они слушали с большим интересом. АА обрадовалась, увидев, что ее предположения были верны. Пунин добавил, что над Коковцевым тоже издевались товарищи. Но отношение товарищей к Николаю Степановичу и Коковцеву было совершенно разное: Коковцев был великовозрастным маменькиным сынком, страшным трусом, и товарищи издевались над ним по-гимназически - что-нибудь вроде запихивания гнилых яблок сумку, вот такое... Николая Степановича они боялись и никогда не осмелились бы сделать с ним что-нибудь подобное, как-нибудь задеть его. Наоборот, к нему относились с внешним уважением - и только за глаза иронизировали над любопытной, непонятной им и вызывавшей их и удивление, и страх, и недоброжелательство "заморской штучкой" - Колей Гумилевым. Пунин выразил желание пойти к Мухиным как-нибудь и расспросить их об Анненском, но АА отсоветовала ему, сказав, что мне они, пожалуй, лучше и больше расскажут. И очень рада была за меня - даже поздравила с успехом.

По поводу возник разговор о Царском Селе, о Коковцеве (критика строгая), об Анненском (безграничное уважение - и любовь) и т. д.

Между прочим, АА мельком вспомнила, что была как-то с Николаем Степановичем у Коковцевых - тогда, когда они пошли на собрание кружка Случевского, а оно случайно в тот день было у Коковцевых.

АА перед приходом в Ш. д. была у Замятиных. От Замятиных АА принесла газету и показывала мне статью Г. Иванова - статью вральную от первой строки до последней.

Пунин вышел к телефону разговаривать с Данько, которая приглашает АА на завтрашний вечер к себе. Но завтра в 11 час. уходит московский скорый поезд, с которым едет Шилейко, а АА нужно Шилейку провожать на вокзал. Пунин передал это и сказал, что все же АА постарается быть.

От АА я пошел на литературный вечер в "Балаганчике". Пришел в 11 часов и как раз вовремя - пьесу только что кончили, а литературное отделение еще не начали. Вот объявление о вечере:

БОЛЬШОЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЕЧЕР

1-го декабря с. г. в зале театра "Балаганчик" (ул. 3 июля, 12) Союз писателей устраивает большой литературный вечер. В 1-м отд., посвященном памяти И. А. Крылова, после слова о И. А. Крылове П. Н. Медведева студией А. Н. Морозова будет представлена пьеса И. А. Крылова "Триумф". Во 2-м отд. с чтением своих произведений выступят писатели: Конст. Федин, Б о р. Л а в р е н е в, М. З о щ е н к о, Е. Замятин, Дм. Ч е т в е р и к о в, В. Каверин, Н и к. Б а р ш е в, М. Слонимский, Н. Тихонов, И. Садофьев, Н. К л ю е в, Н и к. Б р а у н и В с. Р о ж д е с т в е н с к и й.

Подчеркнутые - выступали. Не знаю, выступал ли М. Слонимский. Кажется, да.

Лавренев читал отрывок из "Небесн. Картуза", Зощенко - о бане и о ванне. Рождественский - переводы из Беранже, Клюев - стихи.

Зал был полон. Принимали без больших аплодисментов, но слушали внимательно. Во время чтения в зале все поэты и писатели бродили по фойе, разговаривали друг с другом.

Федин, Н. Тихонов, Замятин, Зощенко и другие бродили одной группой со своими дамами. Одиноко стоял В. Кривич, который никого не приманивал к разговору своей глупостью. То же было и с Нельдихеном. Баршев - чужой "старым" - сидел в зале, Садофьев, Браун и другие слонялись также без дела. Клюев куда-то смылся. Рождественский со своей девушкой то влезал в зал, то прикреплялся к какой-нибудь группе. Лавренев бродил с виснувшей на нем И. Куниной.

В 12 1/2 конферансье объявил, что из-за позднего времени остальные участники не выступят, хотя они все и собрались здесь. Публика стала вызывать Тихонова и Садофьева, больше Тихонова. Но ни Тихонов, ни Садофьев, ни Федин, ни Замятин не выступили. Вечер кончился. В толпе уходивших я увидел Л. Попову с сестрой. Заговорили, и я пошел их провожать - одну на Моховую, другую на Мойку.

Замятина мне говорила о своем пребывании с АА на Сиверской. АА чудесно собирает грибы - еще одна черточка в ее "биографию"...

2.12.1925

В час дня я пошел в Мр. дв. Впустила меня Маня. Шилейко мы оставили в его комнате, и я остался сидеть у постели. Плохо чувствует себя, и лежит. Но ей необходимо встать сегодня, чтобы провожать Шилейко. А в 5 час. она пойдет в Шер. дом обедать. Сильный мороз сегодня и в комнате холодно. Говорили о Г. И. (Иванове - В. Л.).

По поводу слов Жоры о Блоке. Можно подумать, что Блок с ним чуть ли не на короткой ноге был. Выходит также, что Блок "любил снимать квартиры в верхнем этаже", и еще много чего выходит по Жоре...

Но Жора допускался к Блоку один раз в год. Так уж было заведено: раз в год он звонил Блоку и просил разрешения прийти. Блок разрешение давал, и Жора шел к нему.

Надписи на книгах: "Это делаем все мы, грешные: нас просят, и мы надписываем книгу".

Блок очень долго жил на одной и той же квартире. Какая же тут может быть "любовь к верхним этажам"?

Блок, замкнутый, не любивший многолюдства у себя, всегда держал таких людей, как Жора, на большом расстоянии от себя. У него были друзья, которых он выбирал, руководствуясь своими особыми причинами - Зоргенфрей, Иванов-Разумник...

"Попробуйте пойти к Сологубу, интимно говорить с ним! А с Сологубом это легче, чем с Блоком!.."

Какой с виду Г. Иванов?

"Сладкий, льстивый, - еще больше, чем Всеволод..."

Г. Иванов начал свою литературную карьеру в кружке Грааль Арельского и И. Северянина. Оттуда его вытащили, и... он был в Цехе*.

Г. Иванов бывал в Цехе. Там он был тихим и скромным, даже пил втихомолку.

Недоброво знал английский язык плохо. Превосходно знал французский.

Стихотворение "Все расхищено, предано, продано..." написано летом.

Я рассказал АА о литературном вечере в "Балаганчике". Говорил, как там серо и скучно было, хоть все и хвалили - говорили: "хороший вечер"...

АА ответила: "Что же вы хотите больше от рядового литературного вечера? Ведь нельзя же, чтоб на каждом таком вечере публике дарили "Анчара"...".

Заговорил о том, что прозу на литературных вечерах нельзя читать, и АА вполне согласилась со мной.

О Каменском я говорил - сказал, как он читает. АА ответила: "Он всегда так читает... Он хорошо читает".

Просидев у АА около часу, я ушел домой.

В 4 часа ко мне пришел Н. Тихонов с Марией Константиновной, которых я ждал сегодня. А через несколько минут после их прихода пришел Всеволод Рождественский, которого я не ждал сегодня.

Говорили о Гумилеве, я показывал кое-что из имеющегося у меня, рассказывал. Говорили о влиянии поэта на поэта. Тихонов стал приводить примеры из английской поэзии, говорил о Барри Корнуоле, о Киплинге, о других, приводил пример из кого-то - строки совершенно совпадающие с его "Балладой о Синем Пакете": "Колесо к колесу..." - и т. д., а там - "шея к шее", "нога к ноге"... и т. д. Тот же ритм, те же образы...

Пили чай и продолжали разговор. Я прочитал несколько ненапечатанных стихотворений Николая Степановича. Всеволод распространялся и не стеснялся моим присутствием, рассказывая небылицы о Гумилеве. Потом мы перешли в столовую - обедать. Говорили о собаках, потом о Туркестане, куда Тихонов хочет ехать весной (он уже нашел попутчика). Маршрут предположен такой: Баку, Красноводск, Бухара, Ташкент, Аулиэ-Ата. Тихонов читает всю литературу о Туркестане и изучает его, чтобы ехать, имея уже знания.

Рассказывали - Тихонов и Мария Константиновна - о своем летнем пребывании в Териоках и о том, как они пешком, через болота и леса, ходили в Шлиссельбург и в другие места. После обеда перешли опять ко мне, но уже в 7 часов Тихоновы ушли - они обещали кому-то встретиться в кинематографе. Кстати - Тихонов увлекается кинематографом и полусерьезно говорит, что даже собирается играть для киносъемок.

Еще когда Тихоновы и Всеволод были у меня, мне позвонила АА и просила зайти к ней взять доверенность, написанную Шилейкой на мое имя, чтобы после его отъезда я мог получить в университете его жалованье за месяц, которое он отдает частично АА. В 7 часов, сразу после ухода Тихоновых и Всеволода, я поехал к АА. Застал в квартире полный разгром: Шилейко снаряжался в путь. Топилась плита, развешано было белье, раскиданы книги, платья, вещи... АА в кухне, одетая в белый свитер, хлопотала и возилась с едой, с бельем, с вещами. Предложила мне чаю. Шилейко налил крепкий чай в 3 чашки, мы пили, сидя за столом, а он - разгуливая по комнате. Дико острил, возился с Тапом, причем начал эту возню, неожиданно бросившись бегать вокруг стола. Тап с диким протяжным воем бросился за ним...

Говорили о разных литературных вещах - о Кузмине; Шилейко острит, будто про него говорили: "Послушайте, Кони - это не вы?" - так он дряхл был и стар в 14 году, после своих "лирических" похождений. Дразнил Тапа. АА смеялась и сказала: "Попробуйте взять Володину шинель... Тату не даст..." Я обманул "Тату" и взял шинель, пообещав ему, что пойду с ним гулять. А когда я сделал попытку не пойти, Тап обиделся. Чтобы он не разочаровался во мне, я позвал его гулять. И Тап, всегда охотно и долго гуляющий, сегодня страшно спешил и опрометью бросился домой, не дав мне даже дойти до угла и купить папирос. Когда я попытался его увести силой, он уперся всеми лапами и жалобно завыл. "Он боялся, что Володю увезут без него", - сказала АА, когда я вернулся. "Откуда он знает?"

Я попрощался с В. К. Шилейкой, пожелал ему счастливого пути, попрощался с АА и пошел домой.

АА после провожала Шилейку на Николаевский вокзал.

4.12.1925. Пятница

Вчера АА весь день пролежала в постели и не выходила из Мр. дв. Чувствовала себя плохо.

Сегодня утром я получил в университете 40 рублей - оставшаяся часть жалованья Шилейко (всего 70 р.), которую он предоставил АА. Сейчас же поехал на дровяной двор, купил 1/2 сажени дров и доставил их АА.

У АА меня ожидала рюмка коньяку, заботливо приготовленная ею, потому что сегодня сильный мороз. Странно мне было увидеть, что "здесь все то же, то же, что и прежде": АА лежит в своей широкой постели, вещи, мебель - расставлены так же, как они были расставлены до приезда Шилейко. Та же лампа на столе и я - в прежней, привычной позе, в прежнем кресле. И так же сквозь полузамершие стекла окна видны колонны углового - на Мойку и Марсово поле - дома. И опять скучный Тап, и опять примус, и опять в 5 часов уходящая Маня. Опять бульон и курица на ночном столике АА, и она в чесунчовом платье, под одеялом, с распущенными волосами и белой-белой грудью и руками. И справа от нее - на постели, у стены - книги, записки, заметки...

Я сидел у АА весь день и утомил ее сильно. К ней никто не приходил, только в 10 часов вечера должен был прийти Пунин. Я ушел часов в 7. Говорили мы очень много. Конечно, о работе, главным образом, но и обо всем, на все темы, на все, нас затрагивавшие...

АА получила письмо от брата из Александровска (Сахалин). Тот описывает всю свою жизнь с 19-го года. Вспоминает своего предка, Стогова, испытывавшего всякие трудности, лишения, но отважного и смелого путешественника. (Стогов, предок АА, ходил в Северный Ледовитый океан под парусами, пробирался сквозь льды и т. д.) АА по этому поводу говорит, что у них в семье все делятся на людей типа Стогова или - типа Мотовилова. (Мотовилова - мать Инны Эразмовны, кажется.) Одни - дельцы, умеющие выходить из всяких положений, богатеющие легко (например, один родственник АА сохранил до сих пор громадный дом в Киеве). Другие - полная противоположность первым.

- А куда Вы себя относите? - спросил я АА, и она ответила, что про себя сказать очень трудно...

Сейчас брат ее живет опять хорошо, занят какими-то операциями с икрой.

"Но он пишет что-нибудь об Инне Эразмовне?" - Нет, оказывается, ничего не пишет, и АА беспокоится, что он не станет об И. Э. заботиться; вероятно, она ему написала, что она получает пенсию ("пенсию!"), хоть "Аничка ее и задерживает иногда", и брат успокоился. Я говорю, что хорошо было бы если бы он приехал сюда. АА говорит о трудностях этого... Но - из разговора выясняется, что АА уверена, что если брат даже приедет в Россию, то только к матери, в Подольскую губернию, а сюда - к ней - не приедет...

- Почему?..

- Ну, просто у нас не такие отношения!..

Виктор гораздо моложе АА (ему сейчас 27 лет), росли она разно и особенно близки никогда не были. Это совсем не те отношения, какие были у АА с Андреем, которого она горячо любила, как и он ее, и с которым она была в самой интимной дружбе.

АА на днях получила анкету Кубу, касающуюся вопросов об переводе АА в IV категорию. В анкете вопросы - сколько человек и кто на ее иждивении, и сколько она получила денег за последние полгода.

АА затрудняется - как ответить на эти вопросы. Надо, чтоб управдом заверил, что она помогает матери и сыну. Но заверит ли он? У АА нет никаких доказательств, потому что, когда ей давали трудкнижку, были живы и Андрей Андреевич Горенко и Николай Степанович, и АА ни Леве, ни матери не помогала.

А получила АА за эти полгода - от издательства "Петроград" - 300 рублей, 100 -недавно и 200 - за все остальное время.

Но тут опять всякие нелады с теми сведениями, которые она дала управдому раньше. Надо как-то выворачиваться, что-то придумывать. И АА тоскливо говорит: "Вы видите... Разве при таких условиях можно сохранить чувство собственного достоинства!"

Книга АА в "Петрограде" не вышла еще и когда выйдет, неизвестно. Но АА не хочет ни спрашивать, ни торопить издателей, считая, что она и так слишком много получила и что она не может иметь никаких претензий.

Я рассказывал о визите ко мне Тихонова с Неслуховской. АА знает немного Неслуховскую - встречалась с ней у Павлович, когда та в 21 году жила в Доме искусств (АА несколько раз была у Павлович).

АА рассказывает, как (в 1922-23 гг., зимой) ее пригласили на собрание Цеха (это было, кажется, последнее собрание). АА пришла, но там все были переполнены семейной историей (И. Одоевцева?). Был там Г. Иванов с видом мэтра, и был Костя Вагинов в какой-то непомерно длинной шинели.

О Недоброво.

После смерти Недоброво его друзья хотели издать сборник памяти Недоброво, в котором были бы собраны их статьи и воспоминания. Тогда из этой попытки ничего не вышло. Я говорю о статье Недоброво "О метре и ритме" и говорю, что если бы заменить ее терминологию современной, то всякий формалист почел бы ее за статью такого же и очень умного формалиста. АА отвечает, что все наши формалисты так или иначе учились у Недоброво.

АА говорила о "Письмах о русской поэзии", о том, как они безобразно редактированы Г. Ивановым, показывала мне часть (всех - великое множество) искажений, неверностей, изуродованных цитат, неправильностей в списке фамилий и т. д. и т. д.

Г. Иванов сначала хотел издать "Письма о русской поэзии", расположив их по авторам, о которых говорит Николай Степанович. То есть, раздробив эти письма, выбрать из них, например, все упоминания о Блоке или об Анненском (разных лет) и, соединив их вместе, в таком виде предложить читателю. Он тогда сказал об этом (кажется, АА), но получил ответ, что дескать, надо по этому поводу устроить собрание, где были бы АА, Лозинский и другие. Собрание это не состоялось - видимо, кто-нибудь убедил Г. Иванова в недопустимости такого издания.

В "Бродячей собаке" (началось оно кажется с 1 января 1912 г.) АА бывала только до начала войны, а после начала была только раз - когда Николай Степанович приезжал с фронта и его чествовали (он с "Георгием" уже приезжал).

В "Привале комедиантов" АА вообще не бывала.

Говорили опять о статье в газете "Дни" от 15 ноября 1925 г. (см. раньше).

...Petropolis'а вечер - что надо деньги послать в Бежецк (АА сказала Николаю Степановичу, что поэтому соглашается выступить. Ему было неприятно.).

О визите Г. Иванова на Фонтанку.

По какому-то поводу речь зашла о Тютчеве. Я взял со стола Тютчева, дал АА. Поговорили о нем, а потом, когда иссяк разговор, стали шутя гадать по Тютчеву. АА загадывала на себя, на меня, я делал то же. Мы острили и шутили. Против одной из открытых таким образом строф АА написала сегодняшнее число...

5.12.1925. Суббота

В 5 часов я пришел к АА в Мр. дв. Она лежала. В кресле у постели сидел, и разговаривали. У АА хороший метод: увидеть какое-нибудь открытие во сне, а проснувшись, разобраться в нем и убедиться, что оно совершенно правильно.

АА открыла сегодня, что в "Последнем придворном поэте" Николай Степанович говорит об Анненском. И нашла одинаковые места в "Письмах о русской поэзии", в стихотворении "Памяти Анненского" и в "Последнем придворном поэте". Всюду, где возникал у Николая Степановича образ Анненского, возникали и предметы, связанные в памяти Николая Степановича с ним. И АА убедилась, что у Николая Степановича существуют какие-то "пучки" - так мысль об Анненском вызывает в нем мысль о бюсте Эврипида, о Леконте де Лилле, то есть о разговорах с Анненским и об обстановке его комнаты и т. д.

"У Николая Степановича есть что-то звериное: по запаху вещи узнает хозяина".

АА думает, что на изучение, на чтение, на знание Леконта де Лилля Николая Степановича натолкнул Анненский.

Николай Степанович иногда, когда пишет об Анненском, пишет в его стиле (см. "Письма о русской поэзии", но не о "Кипарисовом ларце").

Говорили о методе Николая Степановича - теперь уже совершенно ясен этот метод. И он одинаков как по отношению к произведениям Николая Степановича "от жизни", и по отношению к произведениям Николая Степановича "от книг".

Но - АА начинает это подозревать - может быть, этот метод не есть привилегия Николая Степановича, а - свойствен вообще всем поэтам? АА про себя знает, что у нее такого метода нет, но, может быть, про себя трудно сказать? Может быть, это происходит совершенно бессознательно и какой-нибудь исследователь сумеет и в АА найти тот же метод? А если это так - тем легче доказывать: тогда можно говорить об этом методе у Николая Степановича, как о частном случае. Вообще же эти вопросы принадлежат к области психологии творчества.

Мы долго говорили на эту тему. А потом АА стала читать мне письма И. Анненского к Маковскому. Из них видно, что В. Иванова Анненский впервые прочитал в 1909 г. "Ох, труден", - пишет Анненский. АА думает, что на чтение новых поэтов - например, таких, как Кузмин, Потемкин и т. д., Анненского натолкнул Николай Степанович. Вероятно, он приносил ему книги и вел с Анненским по этому поводу беседы. Вообще же для АА несомненно, что общение Николая Степановича с Анненским приводило к влиянию как первого на второго, так и второго на первого - влиянию и в жизни, и в творчестве.

Между прочим, АА обратила мое внимание на слова Анненского о переводах с французского М. Волошина. Анненский цитирует отрывки, которыми показывается полнейшее незнание Волошиным французского языка. Это забавно, если вспомнить апломб Волошина и мнение о нем в кружке его приверженцев как о знатоке французского языка и литературы!

Говорим о Вячеславе Иванове. Когда в 11 году АА с Николаем Степановичем вернулись из Слепнево (собственно, из Москвы), то враждебное отношение Вяч. Иванова к Николаю Степановичу и Николая Степановича к Вяч. Иванову уже не вызывало недоумений (вспомните письмо В. Иванова). Но АА еще не ясно, почему в начале 11 года, когда Николай Степанович вернулся из Африки, Вяч. Иванов так окрысился на Николая Степановича.

К 7 часам АА обещала быть в Шер. доме. Я вышел на улицу и подождал АА, пока она оделась и вышла. Вместе пошли в Ш. д.

Говорили о культурности и некультурности поэта - АА вспомнила как пример прекрасного, хотя и некультурного поэта - Виллона.

АА не любит, чтоб ее вели под руку, и обычно идет отдельно. Но сегодня, проходя мимо Инженерного замка, АА вдруг сказала: "Руку... хочет руку!..". Я улыбнулся и спросил - почему такое желание? Оказывается, у АА такая слабость, что она уже устала и ей трудно идти. Мимо Инженерного замка свернули на Фонтанку и шли по Фонтанке, говоря о Лозинском. Он неудачник. Это не вызывает никаких сомнений. А между тем в те годы - в годы 1-го Цеха - все возлагали на него большие надежды. Он был культурнее всех, он был знаток литературы, он окончил два факультета (юридический и историко-филологический), он был блестящим, остроумным. И он несчастен, конечно, он неудачник теперь... И - уже на Симеоновском мосту - АА заговорила о том, что раньше, по-видимому, в глубине души Лозинского пряталось по углам это темное. Но никто не мог угадать его за блестящей внешностью Лозинского... И сам он, вероятно, тоже не угадывал. А вот эти годы сделали свое дело: АА обеими руками сделала жест и заговорила о прятавшемся по углам, а теперь, как проказа", вылезшем наружу... И добавила: "Бедный Лозинька!" (так они звали друг друга за глаза: "Шилей", "Гум" и "Лозинька").

И АА вспомнила о том, как в "Аполлоне" (куда ввел его Николай Степанович) Лозинский был так же всем необходим, так же часто упоминался, как в годы "Всемирной литературы" А. Н. Тихонов. Люди, встречаясь друг с другом, прежде всего говорили: "А что Александр Николаевич? Вернулся из Москвы? Что он сказал? Это надо Александру Николаевичу..." - и т. д. А кто его вспоминает теперь?.. Говорили о стихах Шведе, "которые нужно в баночку заспиртовать" и хранить, хранить - так они недопустимо плохи.

У дверей Ш. д. я поцеловал АА руку и пошел домой.

Слабость. Обострение.

6.12.1925

В 3 часа я пришел к АА в Мр. дв. АА в черном шелковом платье сидела в маленьком, низком кресле, поставив ноги на маленькую скамеечку, и топила печку. Маня к ней сегодня не приходила. Я хотел освободить АА от этого занятия, но она сказала, что топить печку занятие и хорошее, и приятное, и она с удовольствием это делает. Я сел к печке. Лампа стояла на туалетном столике, рядом с АА, а от печки тянулся жар, и красные отблески играли на бледности лица АА.

Мы говорили о работе... Разговор прерывался минутами молчания, когда мы молча смотрели на красные угли, когда по очереди мешали их, когда думали, думали. "В вазах было томленье умирающих лилий..." - "Это стихотворение - об Анненском", - сказала АА. И стала мне доказывать, и доказала. Потом говорили о биографии Николая Степановича - о том, что мне надо учесть все масштабы. АА сказала, что, по ее мнению, для биографии Николая Степановича нужно самое большее 20 точных дат... "Как вы думаете...", - и АА спросила меня, на какое место я поставил бы Гумилева в историко-литературном плане? Между какими величинами? Я ответил, подумав: "Баратынский значительнее его...". АА наклонила голову и ответила утвердительно. Я продолжал: "Языков?.. Меньше...". - "А Дельвиг?" - спросила АА. Я не смог ответить на этот вопрос, и АА заговорила о применительном к Дельвигу масштабе биографии... Сколько точных дат для биографии Дельвига нам нужно? Дат 10 - не больше... Я стал спорить, что больше, и что больше надо и для Николая Степановича: надо дату свадьбы, дату рождения Левы... АА посмотрела на меня в упор и промолвила: "Я не знаю, когда Пушкин женился... И вы не знаете!". И добавила, что не знает также и точной даты, когда у Пушкина родились дети...

Я спросил: "Ну, а какой масштаб вы предполагаете, например, для Шенье?" - "Шенье прекрасный поэт... больше Баратынского... гораздо!" И когда АА высказалась о Шенье, я спросил о том, кого она ставит выше - Блока или Баратынского. АА ответила, что "напевная сила" у Блока больше, чем у Баратынского... "А вообще ведь Вы знаете - Блок самый высокий поэт нашего времени...". Я спросил: "На какое же место Вы ставите Блока?" АА подумала и медленно проговорила о том, что - что-нибудь так - "за Тютчевым"...

"А Николай Степанович - около Дельвига..."

Получила письмо от матери. Как всегда, обиженное и с просьбой поскорее выслать деньги. Из письма видно, что Виктор не будет высылать И. Э. деньги. Вероятно, она ему написала, что получает пенсию, и он решил, что она не нуждается.

Тетка - Анна Эразмовна, которой сейчас 72 года, хранит обычай дарить крестьянам открытки с картинками и для этого собирает открытки. Открытки, полученные ею от АА, подвергаются той же участи и все висят по мужицким хатам. Недавно Анна Эразмовна нашла открытку АА, в которой та пишет, что "была у тетки, и меня воспитывают... Скучно, скучно, скучно...". Эта открытка написана АА, когда ей было 15 лет. И тем не менее, Анна Эразмовна, найдя эту открытку теперь, не преминула обидеться. Инна Эразмовна в письме сообщает АА об этом.

АА говорит, что несмотря на всю бессмысленность такой обиды, она напишет Анне Эразмовне длинное, подробное извинительное письмо, потому что не хочет, чтобы у Инны Эразмовны могли быть какие-либо трения с Анной Эразмовной.

Я заговорил о статье в "Красной газете" - "Кто истинный виновник смерти Пушкина".

Не читала. Улыбнулась:

- Николай I.

- Нет, Нессельроде...

Но она обо всем этом прекрасно знает - дочь Гурьева и т. д.

Сегодня приходила Л. З. Она не была вчера на вечере у Лившица (издателя), на который они ее звали.

АА Лившицы не приглашали - им неудобно приглашать после того, как Гессен сказал грубую фразу Пунину о том, что они не обязаны выплачивать гонорар за книгу, которая еще не вышла.

Говорила о том, что в Зап. Европе больше нет хороших поэтов. В самом деле, о каком из современных европейских поэтов мы хоть что-нибудь слышали?

В Мр. дв. пришел Н. П., чтоб проводить в Ш. д. Через несколько минут я ушел, предварительно погуляв с Тапом.

7.12.1925. Понедельник

В половине второго дня ко мне неожиданно зашел Л. Сказал, что есть возможность получить из "Всемирной Литературы" переводы, и сказал, чт для этого нужно сделать. Пробыв у меня не больше 3-х минут, ушел.

В 9 вечера заходил в Мр. дв., но АА уже легла, и я не входил к ней, а пошел домой.

8.12. Вторник

Утром был у Лавреневых. Пили чай, и вместе с ним вышел и дошел до Невского. Забегал к Пунину в Шер. дом. АА сегодня обедает у Щеголевых (сам Щеголев в отъезде, а В. А. пригласила к себе обедать АА и Л. Н. Замятину).

От Щеголевых АА пришла в Ш. д. в 9 час. вечера и позвонила мне. Около 10 я уже был в Ш. д.

АА не отдохнула днем сегодня, и устала. АА рассказывала мне о своем новом открытии ("У меня ночью была бессонница, и я занималась") - об общности "Скрипки Страдивариуса" со стихотворением И. Анненского "Смычок и струны" и с тем местом в статье Николая Степановича "Жизнь стиха", где он говорит об Анненском. Сравнивая эти три вещи, АА совершенно ясно доказывает их общность и находит истоки...

Я пробыл у АА недолго - и стал уходить. АА провожала меня в передней... И когда я уходил, сказала, что благодарит меня за хлопоты о Кубу... "Какие хлопоты, ни о чем я не хлопотал..." - "Неправда, я знаю все... Мне Н. Н. (Пунин) сегодня все рассказал..."

АА завтра идет получать деньги за 2 месяца - в Кубу.

9.12.1925

Вечером у меня были Н. Тихонов с Марией Константиновной. Пришел сначала он - с какого-то заседания, а через несколько минут и она.

Тихонов жаловался, говорил, что эти собрания ему осточертели, жаловался и на свою студию в Институте живого слова - стихи там пишут ужасные. И он попросил меня прочесть мои стихи, говоря, что давно не слушал и соскучился по культурным стихам. Я прочел ему несколько, и он не ругал их.

Пили чай, говорили много о разных разностях. За чаем я рассказал Тихоновым биографию Гумилева. Ушли они часов в 12, чтобы попасть на трамвай.

10.12.1925. Четверг

Был у А. Н. Гумилевой - была подпись на заявлении во "Всемирную литературу" о выдаче мне по доверенности А. Н. переводов Гумилева. Подпись А. Н. дала, но пришлось сидеть час, слушая ее повествование о ее флиртах, танцах и глупостях.

В половине 7-го пришел к АА в Шерем. дом. АА рассказывала разные вещи, сказала, между прочим, что у нее сегодня была Е. Данько, что вчера получила деньги в Кубу за два месяца (октябрь-ноябрь), что завтра идет в Большой Драматический театр на премьеру "Продавцы славы"*- Людмила Замятина зовет. Говорили о ее работе, о том, что факты, сведения, открытия поступают, как... и АА сделала сравнение с Бахчисарайским фонтаном, в котором капелька за капелькой медленно течет вода... Я говорил о том, как хорошо было бы, если б биографию Николая Степановича писал не я, а АА. На это она мне ответила, что она даст себе другое задание - написать две-три статьи (об Анненском одну, другую о Бодлере, третью - о всех остальных поэтах, влиявших на Гумилева), и что если бы ей это удалось, она была бы вполне удовлетворена. "А писать о том, какие у него были романы, - пошутила АА, - подумайте, как это мне, по меньшей мере, неудобно..."

Опять говорили об Анненском, о том, какой он "высокий", хороший, большой поэт. Он очень поздно начал, Анненский, и АА не жалеет, что неизвестны его ранние стихи, - есть данные предполагать, что они были очень плохими. Об отношении АА к Анненскому, о том, как она его любит, чтит, ценит - говорить не приходится. И однако, АА его не переоценивает. Она знает, что у него часто бывали провалы - рядом с прекрасными вещами. АА привела в пример два-три слова. И между прочим, АА считает, что его трилистники (система расположения) - очень неудачный, очень декадентский прием, и АА огорчена, что В. Кривичу даже мысль в голову не пришла о том, что следует эти трилистники разбить и расположить стихотворения в хронологическом порядке, и только из уважения к памяти Анненского в примечаниях указать, что такое-то стихотворение было включено в такой-то трилистник. А оставив такое расположение и не сумев установить даты стихов, В. Кривич совершенно лишил исследователей возможности изучать творчество Анненского (и АА привела в пример фразу о том, что часто бывает у поэтов: чем зрелее стихи творческой жизни, тем больше увеличивается количество пэонов, и как их изучать у Анненского, когда не знаешь дат стихов?).

АА говорила о том, что в 9 году взаимоотношения Гумилева и Анненского несомненно вызывали влияние как одного на другого, так и другого не первого. Так, теперь уже установлено, что в литературные круги, в "Аполлон", вообще в литераторскую деятельность втянул Анненского Гумилев, что знакомству Анненского с новой поэзией сильно способствовал Гумилев... Известно и раньше было, что Анненского открыл (для Потемкина, Кузмина, Ауслендера, Маковского, Волошина и т. д.) Гумилев. Об этом пишут в своих воспоминаниях и С. Ауслендер, и Волошин (даже враждебный к Гумилеву Волошин!), и другие...

Я ушел от АА около 9 часов.

11.12.1925

Была в театре.

12.12.1925

Я пришел в 3 часа. Лежала одетая, свернувшись клубочком, и покрытая одеялом. Не читала, потому что было уже темно - в Мр. дв. ток включают намного позже того, как уже стемнело.

Скоро пришел Пунин, а я поехал в магазин за вином - сегодня в 6 час. вечера приедет М. Лозинский - она получила от него открытку.

Купил бутылку мадеры, печенья и вернулся в Мр. дв. АА хотела угостить меня вином, но я поблагодарил и отказался... Приехал - АА в столовой говорит мне: "Спасибо, душенька". АА заметила, что я не люблю "душеньки". Рассмеялась и говорит: "Как я угадала? Не буду, не буду больше". Просидев еще несколько минут, я ушел.

16.12.1925

Был у Тихоновых. С Марией Константиновной я говорил о старинных французских и немецких книгах, о русских былинах... Пили чай с пирожными. Пробыв у них часа два, я поехал домой.

На этих днях мне пришло в голову издавать книжку своих стихов. Советовался с Н. Тихоновым - он рекомендует сделать это. В воскресенье утром у меня была Люда Попова, и я ее расспрашивал о том, как она издавала свою книгу - о технике доставания разрешений и о прочем. Читал ей намеченные для книжки стихи. Потом она мне читала свои, новые - два-три прочла. За эти дни я прочел книгу "Песни Скальдов и скандинавские народные саги" (изд. Чудинова). Обнаружил все источники "Гондлы", повлиявшие на "Гондлу" места (рельеф "Песнь Краки").

Часов в 8 вечера мне позвонила АА, и я пошел к ней в Ш. д. Пунин был дома, но пошел в спальню, лег и читал книгу. А мы были в кабинете, Говорили на разные темы.

Об Анненском в "Пути конквистадоров". Был Лозинский, З., Г. Иванов, Мариэтта - т. ч.

"Бодлер - очень огорчился".

"Я Вас из Ломоносова и из Майкова выведу".

Встретила Пяста. О Мандельштаме 160 рубл., 32 строчки уже напечатаны, а 8 ужасные - басня. Предлагал в "Красную газету" ("Хоть Мандельштам и предупреждал, чтоб не приглашала, а я Вас все-таки приглашаю"). Нес корректуру декламац. сборника. Цензура вычеркнула одно стихотв. - и это стихотворение АА "Страх".

О Гер. Педере. (Знал наизусть, читал Анненскому.) Письмо от 12 ноября - последнее письмо Маковскому о том, что стихи не приняты, очень обыкновенное и т. д. Стихотворение "Моя тоска" - 12 ноября. Очень страшно... По-видимому, отослал письмо и потом написал стихи... Лозинский: встретился с Волошиным, и подали друг другу руки. "Так что этому не нужно придавать слишком большого значения".

17.12.1925

О Шилейко - женится на Котовой (19 лет). Говорил раньше. Письмо - "с января мы с тобой зарабатывать много будем". Развод. "Замуж выйдете?" - "Нет, мне не за кого..." Это сами Котовы говорят. Деньги - в университете - отослать. В Академии сегодня получила - за квартиру и за Тапу. Сегодня к управдому пойду - за квартиру. Семирамида. Была у Срезневской сегодня. Ребенок здоров. О Мане - застраховать...

О Лозинском - шел на банкет... Очень милый, очень хороший был и очень несчастный. Рассказывал все, что уже известно. Самое худшее, что может быть - ничего не помнит. Хочет, но не может. В лоб поцеловал.

"Revenons nos moutons" - Кривич - о трилистниках. Убили Анненского - письмо Анненского к Маковскому, письмо в Аполлоне. "Моя тоска".

"О Волчце".

В типографии с меня спросили 100 рублей (1000 экз.), а продавать такую книжку в магазины можно копеек по 35. АА вспоминает, что в то время, когда она издавала "Вечер", условия были совершенно другие. (Стоила книжка что-то около 100 рублей.) АА говорит, что сейчас нет спроса ни книги, а потому нет и предложения.

- Совершенно не то было, например в 21 году, когда и Рождественский находил издателей, и т. д. А если сейчас не издаются стихи - то только потому, что нет на них спроса.

(АА, как об аксиоме, говорит, что спрос рождает предложение, а не наоборот.)

Во 2-м часу к АА пришла Маня, стала топить печку, а около 2-х пришла Л. Замятина. Замятина спросила АА о том, в каком положении дело в отъездом АА в Царское Село. (Значит, АА хотела ехать в санаторию.) АА отвечает, что не поедет, потому что нет денег. "А Вы не получили разве за декабрь?" - "Получила, но послала в Бежецк".

Замятина рассказывает о своих семейных делах, о том, что у Евгения Ивановича заболела мать и он срочно уехал к ней.

В 2 часа дня я попрощался и поехал домой.

27.12.1925

Вечером направился к М. Фроману. Пришел к нему в 9 1/2. У него - нечто вроде вечеринки, собрались: Лавреневы, Спасский с С. Г. (его женой уже дня 4 - 6), Баршев, Эрлих, Вера Кровицкая.

Говорили о самых разных разностях. Лавренев - о политике, о пьянстве всем "содружеством" у Баршева в Сочельник, рассказывал легенды из свое жизни. Баршев лебезил перед Наташей Лавреневой, Эрлих болтал о каком-то необычайном психиатре, о литературе, пел песенку блатную, рассказывал анекдоты о Сергее Есенине - о том, как Есенин читал стихи проституткам в ночлежном доме и одна из них зарыдала, чем очень тронула Есенина, порадовавшегося, что его стихи могут шевелить сердца. Но потом оказалось, что та, которая зарыдала, была глухая. Каплун, Спасский - болтали со мной о зимнем спорте, о лыжах, о коньках, Эрлих тоже примкнул к нам. Ида Наппельбаум хозяйничала. Все вместе ругали книжку Н. Чуковского "Приключения профессора Задыки". Ужинали, пили Шато Икем, а в начале 2-го я со Спасскими ушел и, расставшись с ними у Инженерного замка, направился домой.

28.12.1925

В половине 12-го я пришел к АА, чтобы взять у нее деньги и отправить их Шилейке в Москву. АА лежала и очень плохо чувствовала себя. У нее дикая бессонница. Сегодня она спала ровным счетом 2 часа, а вчерашнюю ночь совершенно не спала - то есть так, как не спят, когда играют всю ночь напролет в карты. Такая бессонница у нее все последнее время, а днем она - "как мертвая". Все же встает, выходит - и вчера, и третьего дня обедала у Срезневских. Я прочел ей воспоминания Лозинского, то, что он мне сообщил позавчера. АА нашла, что Лозинский сообщает дельно, хоть и очень плохо помнит. Но во всяком случае - все это нужно. Показал ей найденную пьесу Николая Степановича - "Охота на носорога". АА перелистала ее, но отнеслась к ней без интереса и даже не прочла. Она знает, что это вещь "халтурная"...

Говорили о работе. Я жаловался на свою плохую память. АА удивлялась этому и сказала, что ей это так же трудно себе представить, как человеку с очень хорошим зрением трудно представить себе близорукость, и так же, как ей самой трудно представить себе очень тонкий слух. (АА страдает недостатком слуха - он у нее "завуалирован" после очень давней кори. АА даже вспомнила как пример - в Бежецке часто говорили ей: "Слышишь бубенцы", - и АА прислушивалась напряженно и ничего не слышала. Но, во всяком случае, сказать, что АА плохо слышит, - нельзя. Недостаток этот - в очень незначительной степени.)

По поводу разговоров о работе вспоминали и некоторые даты из биографии АА: так, в августе 1905 года АА из Царского Села уехала в Евпаторию. Так, весь 1906 год - до Рождества - АА не была в Петербурге и в Царском Селе (была в Севастополе - в декабре, во всяком случае. Вернулась к Рождественским праздникам).

АА сообщила, что первое письмо Николая Степановича к ней из Парижа, в 1906, было насыщено оккультизмом, что Николай Степанович в этом письме даже объяснял свое пребывание в Париже интересом к оккультизму.

АА вспомнила еще одну вещь: недавно - с неделю или две тому назад - я задал ей вопрос: переписывался ли Николай Степанович с Анненским? АА сказала тогда, что одно письмо Анненского к Николаю Степановичу он ей показывал, но что было в этом письме - она совершенно не может вспомнить. Сегодня АА сказала, что вспомнила: Николай Степанович просил у Анненского "Фамиру Кифаред", то ли для "Sirius'a", то ли для "Острова" (это АА еще не установила). Анненский в письме отвечал, что он видел журнал и понял, что "Фамира Кифаред" велик по объему для него. Было и еще что-то в письме - но это АА уже не вспомнила.

Говорила об "Актеоне", о том, что она нашла в нем большое влияние Готье и что влияние на эту вещь "Фамиры Кифаред" по сравнению с влиянием Готье - незначительно.

АА получила сегодня письмо из Бежецка. Деньги, которые она выслала (50 руб.), они наконец получили; сшили Леве костюм и купили санки. В письме сообщают, что Лева только что заболел, что у него 39 и чт именно - еще не выяснено. АА сказала это с тревогой и очень обеспокоена этим.

Пришла Маня, стала готовить еду (именно "еду" - не завтрак, не обед - ее "роскошное" приготовление на примусе нельзя назвать иначе, чем "едой").

Печь натоплена, и в квартире ровно 5 полен. АА хотела послать Маню за дровами, но я решил это сделать сам, дабы это было сделано раньше, чем к вечеру. АА дала мне 9 рублей, и через час я привез дрова. За время моего отсутствия АА заснула, и я осторожно, не желая будить ее, написал и положил на ночной столик записку и взял приготовленные для отправки Шилейке деньги (Шилейко получил 70 рублей, из них 60 АА отсылает ему, а 10 оставила на прокормление Тапа - так распорядился Шилейко).

Ушел от АА и на трамвае прикатил домой. Было без 20 минут четыре.

В 6 часов по телефону от Фромана я узнал, что сегодня ночью повесился С. Есенин, и обстоятельства таковы: вчера Эрлих, перед тем, как прийти к Фроману, был у Есенина, в гостинице "Angleterre", где остановился С. Есенин, приехав сюда в Сочельник, чтобы снять здесь квартиру и остаться здесь уже совсем.

Ничего необычного Эрлих не заметил - и вчера у Фромана мы даже рассказывали анекдоты о Есенине. Эрлих ночевал у Фромана, а сегодня утром пошел опять к Есенину. Долго стучал и, наконец, пошел за коридорным. Открыли запасным ключом дверь и увидели Есенина висящим на трубе парового отопления. Он был уже холодным. Лицо его - обожжено трубой (отталкивая табуретку, он повис лицом к стене и прижался носом к трубе) и обезображено: поврежден нос - переносица. Никаких писем, записок не нашли. Нашли только разорванную на клочки фотографическую карточку его сына. Эрлих сейчас же позвонил Фроману и тот сразу же явился. Позже об этом узнали и еще несколько человек - Лавренев в том числе - и также пришли туда. Тело Есенина было положено на подводу, покрыто простыней и отправлено в Обуховскую больницу, а вещи опечатаны. Кажется, Эрлих послал телеграмму в Москву, сестре Есенина. Фроман, Лавренев совершенно удручены увиденным, по их словам - совершенно ужасным зрелищем. Я сейчас же позвонил в несколько мест и сообщил об этом. Позвонил и Н. Тихонову - он уже знал, но не с такими подробностями. Тихонов расстроен, кажется, больше всех. Говорит, что это известие его выбило из колеи совсем.

Сегодня вечером экстренное заседание "Содружества", завтра утром - правление Союза поэтов. Хоть я лично знал Есенина только по нескольким встречам (в прошлом году, например, возвращаясь из Михайловки, я оказался в одном вагоне с ним, и мы долго и много говорили - до самой Москвы), но и я очень расстроен. Жаль человека, а еще больше жаль поэта.

Предполагают, что ночью у Есенина случился припадок, и не было около него никого, кто бы мог его удержать, - он был один в номере.

29.12.1925

В 9 часов утра меня поднял с постели звонок АА. Она просила меня зайти к ней часа через два, а до этого отправить телеграмму в Бежецк - узнать о здоровье Левы. Расспросила меня подробности о Есенине. Рассказал все, что знал. В 11 часов, отправив телеграмму и отправив Шилейке деньги (60 рубл.), я пришел к АА в Мр. дворец. Она сегодня совершенно не спала - и в 5 часов утра решила встать и выйти на улицу. Пролежала так до 8 часов, а в 8 встала и пошла к Пунину. После того, как она мне звонила, она от Пунина пошла к Кузьминым-Караваевым - хотела узнать, нет ли известий из Бежецка. Я расспрашивал, как она себя чувствует. Говорит, что такого состояния, какое бывает, когда не спишь ночь в гостях, у нее нет: голова совершенно ясная, не болит, слабости большой тоже нет. Но так бывает с утра. А уже днем ей неодолимо хочется спать. "Сегодня я решила не спать до вечера... Чтобы ночью заснуть... Но если и ночью не удастся заснуть... Это было бы жестоко...".

Есенин... О нем долго говорили. Анну Андреевну волнует его смерть. "Он страшно жил и страшно умер... Как хрупки эти крестьяне, когда их неудачно коснется цивилизация... Каждый год умирает по поэту... Страшно, когда умирает поэт..." - вот несколько в точности запомнившихся фраз...

Из разговора понятно было, что тяжесть жизни, ощущаемая всеми и остро давящая культурных людей, нередко их приводит к мысли о самоубийстве. Но чем культурнее человек, тем крепче его дух, тем он выносливее... Я применяю эти слова, прежде всего к самой АА. А вот такие, как Есенин - слабее духом. Они не выдерживают.

Как не быть бессоннице - АА мучает все: "Я дрожу над каждой травинкой, / над каждым словом глупца..." - сказала мне как-то Валерия Серг. Срезневская, говоря об АА.

А Есенина она не любила, ни как поэта, ни, конечно, как человека. Но он поэт и человек, и это много. И когда он умирает - страшно. А когда умирает такой смертью - еще страшнее. И АА вспомнила его строки:

Я в этот мир пришел,

Чтобы скорей его покинуть...

(Цитирую на память и, может быть, неверно.)

Мы сидели у стола. Я не хотел больше говорить о Есенине. И заговорил о работе. Тогда АА взяла Верлена (книжку свою, так же переплетенную, как ее "Fleurs du mal). Показывала мне влияние Верлена на Анненского. Но - говорит - она напряженно и внимательно искала, нет ли влияния на Гумилева? Нет, ни намека. Потом показывала "Фамиру Кифаред". В "Фамире" АА нашла места, повлиявшие на Гумилева. "Фамира" повлиял на "Актеона", на несколько стихотворений "Жемчугов", на "Гондлу"...

- Это даже не влияние. Это нельзя назвать влиянием. Просто Николай Степанович был в кругу идей Анненского.

О работе говорили много; АА показывала мне все свои находки.

...с виду абсолютно нормален. Дальнейшее - все так, как у меня записано. 28-го утром приехала жена Есенина - С. А. Толстая. Ее встретила М. Шкапская. Толстая сразу же хотела ехать в Обуховскую больницу, но так как она очень волновалась, Шкапская решила ее сразу не допускать туда, и заявила, что необходимо предварительно заехать в Госиздат и выправить какие-то бумаги, без которых не пустят в покойницкую. Шкапская и Толстая одевали тело, убирали, мыли и т. д.

Слышал какие-то разговоры о Князеве, который забрался в покойницкую и всю ночь пил там пиво. Не знаю, так ли это.

Около 6 часов тело Есенина привезли в Союз. В Союзе уже было полно народу. Были Н. Тихонов, Рождественский, Клюев, Каменский, Полонская, Шкапская Баршев, Четвериков, Ел Данько, Браун, Садофьев и др. и др. - без конца. Не видел Вагинова, Лавренева, Сологуба, Кузмина, Крайского - так называю первых пришедших на память. Ионов приехал позже. Фроман, замученный беготней, ушел часов в 8... В средней комнате дожидался гроба оркестр Госиздата. Гроб подняли наверх - несли Тихонов, Браун, я, и много других. Под звуки похоронного марша внесли и поставили в большой комнате на катафалк. Открыли. Я и Полонская положили в гроб приготовленные цветы. В течение часа, приблизительно, гроб стоял так и вокруг него толпились люди. Было тихо. Но все же многие разговаривали между собой и говорили - о своих делах (!). Никаких речей, слов - не было. Ощущалась какая-то неловкость - люди не знали, что им нужно делать и бестолково переминались с ноги на ногу. Какая-то старушка робко заговорила, что надо бы что-нибудь сказать. Слова ее остались без ответа. Жена стояла у стены и смотрела на Есенина - смотрела довольно спокойно, без слез.

Есенин мало был похож на себя. Лицо его при вскрытии исправили, как могли, но все же на лбу было большое красное пятно, в верхнем углу правого глаза - желвак, на переносице - ссадина, и левый глаз - плоский: он вытек. Волосы были гладко зачесаны назад, что еще больше делало его непохожим на себя. Синевы в лице не было: оно было бледно и выделялись только красные пятна и потемневшие ссадины. К гробу подошла какая-то миловидная молоденькая женщина в белой шляпе. Встала на колени, потом поднялась, прильнула к руке Есенина, перекрестилась и отошла. Через несколько минут подошла какая-то хромая старушка с палкой, простонародного вида - в зипуне и платке. Сделала то же, что и та, и тоже отошла. Несколько человек были глубоко и искренне расстроены: Н. Тихонов, В. Эрлих, вероятно - Клюев: он стоял, не обращая ни на кого внимания, и плакал, смотря на гроб. Глаза его были красны. Другие были расстроены меньше, главным образом, "сочувственно". Но были и просто любопытствующие, из которых большая часть совершенно не умела вести себя. Оркестр проиграл первый марш, забрался в маленькую комнатку и выражал свое нетерпение: "Как долго все это тянется...".

Скоро явились скульптор (Золотаревский?) и мастера, чтобы снять маску. Гроб подняли с катафалка, перенесли в среднюю комнату и поставили на стол. Публика осталась дожидаться в большой, но и в этой скопилось много народу, внимательно наблюдавшего за "интересным" (!) процессом снятия маски.

Маску делали под руководством скульптора Золотаревского. Мастер рьяно принялся за работу, улыбаясь и весело тыкая в лицо Есенина пальцем что-то объяснял своему товарищу. Жена Есенина со Шкапской сидела в углу, в кресле у печки, и смотрела. Когда лицо закидали гипсом - заплакала. Потом позвала скульптора. Тот стал говорить о том, какой должна быть маска, о технике... Она стала спокойной.

Да... Перед тем, как стали снимать маску, Толстая отрезала локон у Есенина и спрятала его. Ножницы для этого я достал в нижней квартире - в Союзе их не оказалось. Тихонов сидел в противоположном углу, один, на стуле, опустив голову вниз или оглядывая публику невидящими глазами. К нему подскочил какой-то тип из "Красной газеты: "Несколько слов, товарищ Тихонов, только несколько слов..." - требовал интервью. Тихонов возмущенно отстранил его рукой.

Рождественский протискался к гробу, поглазел на него, потом прошел в маленькую комнату - повертелся там, вызвал меня, стал показывать мне разные бумажки: "Как все это ценно сохранить!" - и фальшиво выражал свои соболезнования по поводу смерти Есенина. Потом подсел к Брауну и заговорил о чем-то постороннем. Наконец, маску сняли - с лица и с руки - и перенесли гроб опять на прежнее место, на катафалк. Фотограф Булла, маленький и вертлявый, поставил сбоку аппарат. Немедленно с другой стороны гроба появились лица - Ионова, Садофьева, Четверикова и других. Всеволод стоял за моей спиной, не попадая в поле зрения аппарата. Немедленно он стал протискиваться вперед - чтобы сняться с остальными. Я не выдержал и злобно повернулся так, чтобы преградить ему дорогу. Он сунулся другим путем, работал локтями. Но толпа стояла так плотно, что пробраться он все же не сумел. Публика стала выкликать имена тех, кто, по ее мнению, должен был сняться с гробом. "Клюева! Клюева!" Клюев медленно прошел и стал на место. Вызвали Каменского, Шкапскую, Полонскую, Эрлиха, Тихонова...

Яркая вспышка магния, густой дым...

Принесли крышку гроба. Хотели закрывать. Вспомнили, что надо ведь прощаться с покойником. Держали крышку боком, пока несколько человек подходило к гробу, прощались. Клюев низко наклонился над лицом Есенина, целовал его и долго что-то шептал. Перекрестил его. Незаметным движением положил ему на грудь, за борт одежды - образок. В этот момент раздался женский визгливый голос - это была, если не ошибаюсь, артистка Ненашева: "Довольно этой клюевской комедии!.. Раньше надо было делать это!" - повторила, когда Клюев целовал Есенина. Даже самым тугим на ум показалось это непристойным, и они зашикали. Клюев сделал вид, что не слышал...

Гроб закрыли.

Нетерпение оркестра кончилось. Гроб вынесли на улицу - только что подъехала колесница (вторая уже. За ней ходил Н. Тихонов... А первая, на которой гроб привезли, исчезла куда-то). Я взял венок - их всего два. На том, который взял я, была лента с надписью: поэту Есенину от Ленинградского отделения Госиздата.

Поставили гроб на колесницу и отправились в путь. От Союза пошло, на мой взгляд, человек 200. Оркестр Госиздата плохенький и за всю дорогу сыграл три марша. Темный вечер. Мокрый снег. Почти оттепель. Публика спрашивает, кого хоронят; получив ответ "поэта Есенина", присоединяется. Думаю, что к вокзалу пришло человек 500.

Вагон-теплушка стоит уже на пути, отдельно. (Вагон устраивал Баршев.) На вокзале - возня с установкой гроба в вагон. Поставили в ящик, ящик прибили гвоздями к полу. Ионов из вагона стал держать речь. Прежде всего, это было неуместно, а потом уже - плохо. За ним выступил Садофьев. Этот уже абсолютно плох. Говорил по такой системе: вот, товарищ Ионов сказал то, то и то-то... Это, дорогие товарищи, совершенно правильно, он сказал... Еще товарищ Ионов говорил..." - и т. д.

Однако было бы все ничего. Не случись тут Эльга Каминская. Как же не воспользоваться случаем показать себя? Стала читать стихи Есенина, и какие стихи! - из "Москвы кабацкой"! У гроба невыносимо звучали: "Я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт"... Я не мог слушать дальше, вышел из вагона, бродил по вокзалу, пока эта дура не кончила. То же сделали Шкапская и С. А. Толстая, которые все время были вместе.

Потом стали тянуть за рукав Н. Тихонова, чтобы он тоже сказал что-нибудь. Тихонов едва открутился.

Гроб привезли на вокзал в 8 часов. Поезд отходил в 11.15 вечера. Оркестр ушел сразу же, толпа сильно уменьшилась... И на вокзале стояло опять человек 200. Постепенно и они стали расходиться. К 10 часам вечера на вокзале осталось человек 15 - Н. Тихонов, Шкапская, Толстая, Садофьев, Эрлих, Полонская, Никитин с женой, Наседкин, некий Соловьев из пролет. "стихотворцев", я - вот почти все.

Мы все собрались в буфете. Пили чай и говорили. Тихонов рассказал, как на него подействовало первое известие (по телефону). Он буквально вспотел, нервы так натянулись, что не мог заснуть всю ночь. У него в комнате на вешалке висела шуба. Он снял ее, потому что начал галлюцинировать.

Эрлих рассказал мне подробно о том, как все происходило накануне смерти. Эрлих замучился вдребезги - да и понятно... Все обсуждали вопрос, где будут хоронить Есенина - в Москве или в Рязанской губернии. Толстая хочет хоронить в Рязанской губернии. Все остальные - в Москве. Решили (Толстая сидела за другим столом, и разговор был без нее), что Садофьев будет от имени Союза настаивать на Москве.

В газетах появилось уже много ерунды. Заговорили об этом, и решили, что необходимо сейчас же поехать во все газеты, просмотреть весь материал на завтра, и выкинуть все неподходящее. Остановились на том, что Тихонов поедет сейчас в "Красную вечернюю газету", Никитин - в утреннюю, а для "Новой вечерней газеты" позвонят кому-нибудь из имеющих отношение к ней. В этот момент к столику подошел неизвестно откуда взявшийся (его раньше не было) Безыменский. Улыбающийся, веселый, словно пришел смотреть комедийное представление в балаганном театре. Его встретили недружелюбно и отшили. Он ушел и больше не появлялся. Тихонов и Никитин уехали. В 11 часов мы пошли к вагону.

В Москву с гробом едут Толстая, Наседкин, Садофьев и Эрлих. Садофьеву Ионовым куплен билет в мягком вагоне (Ионов занял 50 рублей у какой-то дамы. И сказал: "Завтра вы зайдете за деньгами ко мне в Госиздат". Вежливо!). Остальные - в жестком и бесплацкартном. Садофьев не догадывается предложить свое место Толстой. Ему напоминаю об этом. "Да, да... Я в дороге где-нибудь втащу их тоже к себе в вагон! А отсюда поеду в мягком". (Как известно, в дороге "втащить" из жесткого в мягкий по железнодорожным правилам нельзя!) У вагона появился Пяст с дамой и мужчиной, мне неизвестным. Заговорил со мной о постороннем. Наконец, поезд ушел. Я протянул руку к проходящему вагону и прошуршал по его стенке. Пошли домой: Шкапская, жена Никитина, жена Садофьева, я и Соловьев. Пяст пошел отдельно от нее. Больше никого не было. Мы вместе ехали в трамвае, я вылез на углу Садовой, пошел домой.

Из всех провожавших больше всего были расстроены (я не говорю об Эрлихе) Тихонов и Никитины. Жена Никитина - Зоя Александровна - молодая, хорошенькая, принимала участие во всем, хлопотала, устраивала гроб, цветы и т. д. Как-то благоговейно все делала. Когда вагон должны были запечатывать, все вышли из вагона и остались последними двое: я и она. Я хотел выйти последним. но заметив Никитину, я понял и вышел, и последней вышла из вагона она.

Статья в "Жизнь искусства" об АА, Сологуба и Кузмина.

"К сожалению, не успела еще умереть..."

Была в Москве в 1924, а не в 1923 г. (чтоб отношение публики изменилось, нужно не меньше двух лет, года мало)

"Аполлон" начался в 1907 г. - "этого критик мог не знать".

Как это может Кузмин есть, пить и вообще иметь жизненные отправления? А как может критик?

1925 (без даты)

У П. Н. Медведева был (и есть?) роман с Л. Д. Блок. Рассказывают, что Л. Д. старательно вычеркивает в работах Медведева все, что может бросить на нее тень.

ПИСЬМА

Июль 1925

Дорогая Анна Андреевна!

Я не доехал до Алушты. Приехал ночью в Ялту, всю ночь до утра бродил по городу и по окрестностям. Пятница - единственный день в неделе, когда пароходы на Алушту не ходят. Но мне удалось выбраться из Ялты на моторной лодке. И через час я был в Гурзуфе, решил в нем остаться. Комната моя с верандой, чистая и белая. От моря сто - сто двадцать шагов. Мне посчастливилось: такую комнату здесь трудно найти. Ницше - лежит на столе. Коленкоровые тетради - в ящике стола, и я еще ничего с ними не делал; думаю на днях заняться и тем, и другим. Тогда у меня будут вопросы. Вы позволите посылать их Вам?

В Севастополе на моторной лодке ходил в Херсонес. В море был хороший ветер и сильная волна. В Херсонесе - торжественная тишина. Я нашел чудный глиняный черепок, привезу его Вам. Вернулся в Севастополь до ниточки мокрый и довольный прогулкой.

В Гурзуфе - тихо и тепло. На окне ветки мимозы, сосны, кипариса. За окном - шелковичное дерево и за ним - острые, ясные звезды и совсем синие облака.

Будьте добры, Анна Андреевна, передайте Ник. Ник. мой поклон. Попросите его от моего имени. Пусть хоть он - это моя большая просьба - напишет о Вас, о Вашем здоровье...

Преданный Вам и глубоко Вас уважающий П. Л.

26.07.1925

Мой адрес: К.С.С.Р. Гурзуф. Ленингр. 5, дом Джали Софуева, - мне.

Август 1925

Дорогая и глубокоуважаемая АА!

Я ничего не знаю о состоянии Вашего здоровья, и меня это очень тревожит... Не знаю, вернулись ли Вы из Бежецка, и застанет ли Вас в Петербурге это письмо.

Я прочел "Так говорил Заратустра", сейчас читаю "По ту сторону добра и зла".

Все Ваши предположения подтверждаются. Конечно и "высоты", и "бездны", и "глубины", и многое множество других слов - навеяны чтением Ницше.

То же можно сказать относительно описаний местности, образов, сравнений - встречающихся во многих стихотворениях "Пути конквистадоров". Стихотворения "Людям настоящего", "Людям будущего" написаны целиком под влиянием Ницше.

Я затрудняюсь в коротком письме подробно показать Вам все, что мне кажется примечательным - обо всем этом мне хотелось бы побеседовать с Вами в Петербурге.

Я получил письмо от Мочаловой, посылаю его Вам - обратите внимание на строчку: "Лариса Рейснер мне не ответила".

Я пробуду здесь, вероятно, до 8 сентября, и на обратном пути рассчитываю пробыть дня 3 в Москве.

Не откажите в любезности передать мой поклон Николаю Николаевичу.

Всегда преданный Вам П. Л.

У меня есть большая просьба: напишите мне, если это не затруднит Вас, - обо всем, что появилось на горизонте нашей работы на этот месяц. Может быть, у Вас есть какие-нибудь пожелания для Москвы?

19.08.1925

Очевидно, август 1925

Милый Павел Николаевич, конечно, мы не можем уехать из Города. Это не ново, не правда ли?

Желаю Вам купаться, веселиться писать стихи.

Борис был в цензуре, где б у д т о узнал все о Синей Звезде.

Ник. Ник. шлет привет.

Ахм.

14 сентября 1925

Благодарю Вас, милый Павел Николаевич, за Ваши письма и память о нас. Николаша в Сочи, кажется, доволен. Шилейко приезжает 5 окт.

Анна Евг. и Ира шлют Вам привет. Я была больна все лето, но теперь мне хорошо. Кажется, все.

Ахм.

Очевидно, конец 1925

Милый друг,

я получила от Вас из Москвы 3 письма. Спасибо Вам за них и за память обо мне. Уезжаю совсем больная и темная. Что это делается, Господи! Я вернусь в город через неделю, завтра целый день буду в пути. Какое одинокое и печальное Рождество.

До свидания

А. Ахматова

Без даты

Спасибо, что вспомнили нас, Володя сейчас здесь, он уезжает в Москву в субботу. Все эти дни будем ждать Вас. (Я бываю дома до часу дня.) До свидания.

Жму Вашу руку.

А. Ахматова

Оглавление: том 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
том 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
© 2000- NIV