Павел Николаевич Лукницкий.
Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой.
Том 2. Часть 5.

Оглавление: том 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
том 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10


10.05.1926

С утра я пришел к АА в Мраморный дворец, застал ее (в постели) одну. Инны Эразмовны не было дома. Маня, которую АА просила прийти, чтобы помочь Инне Эразмовне в ее сборах в дорогу и которая обещала "быть с девяти до трех обязательно", - конечно, не пришла. У постели сидел, и АА показывала мне последние новинки своих изысканий в Пушкине и Шенье, Этой работой АА занята последние три недели непрерывно, и работает с горячим увлечением, уделяя ей все свободное время и отрывая для нее минуты от "занятого" времени. Пунин вчера или позавчера принес ей какую-то свою очередную работу (она постоянно подготавливает для Пунина доклады - лекции, читаемые им в Институте истории искусств), и АА очень неохотно, хоть и не показывает этой неохоты, урывает время и для нее (работу нужно сделать к понедельнику).

Последнее время - время болезни АА (а выходить она стала только позавчера) - я всегда сижу у постели, окруженной книгами: Пушкиным в издании Павленкова, Брюсова (ред.) и "Всеобщей библиотеки" (все эти три издания АА дал я - то, чем обладал сам. Других изданий у меня нет, а у АА Пушкина, как и вообще книг (за малым исключением), нет) и Шенье: 1. 1862 г., толстый комментированный том, к которому, кстати сказать, АА относится с большим недоверием после того, как обнаружила в нем некоторые неточности; 2. Современное (без обозначения года) - маленький, очень полный томик в красном коленкоровом мягком переплете.

Обе книги принадлежат Шилейко, который "из милосердия" оставил их АА, уезжая в Москву. Все отметки, подчеркивания, обозначения АА наносит во второй, маленький томик (а в Пушкине т. о. - в однотомное, Павленковское издание). У АА есть и свой Шенье - подаренный ей в 1922 году Мариной Цветаевой, но популярный и очень неполный. АА давным-давно дала его мне, и он до сих пор лежит у меня. "Мечта" АА - с момента начала ее работы - увидеть одно из первых трех изданий Шенье (1819, 1820 или 1822 г.), чтобы, сравнив его с имеющимися у нее поздними изданиями, узнать, какие стихи Пушкин не мог знать, а потому не мог и пользоваться ими. На днях я приносил АА еще одно издание Шенье, которое я взял у Рождественского - издания 1893 г. АА держала его у себя два дня - в этом издании есть не вошедшее в другие стихотворение Jules Lef vre "A Ch nier", которое Пушкин знал и которое повлияло, как обнаружила АА, на стихотворение: "Ода А. Шенье" (А. Шенье в темнице). Этот том АА вернула мне позавчера, и сегодня я переписал для АА указанное стихотворение Lef vre и список отдал ей.

Сегодня же АА увидела, наконец, и Шенье издания 1822 года: оно имеется у Рыбаковых. Сегодня Рыбаковы, уезжавшие на праздники в Царское Село, вернулись в город, АА под вечер позвонила им, получила разрешение взять книжку, и я, съездив за книжкой, привез ее АА в Шереметевский дом. Она поспешно взяла книжку, села на диван и не выпустила ее из рук до тех пор, пока внимательно не просмотрела всю и не нашла в ней почти всех интересующих ее стихотворений. В этой книге не оказалось только эпилога поэмы "Hermes", в котором АА находит влияние на сцену "Бориса Годунова" ("Ночь. Келья в Чудовом монастыре" - первые семнадцать строк); стихотворения, повлиявшего на отрывок "...оленя бег пахучий...", и еще нескольких стихотворений, незначительных в смысле влияния (их, может быть, АА еще найдет, просмотрев книгу более тщательно).

Вчера АА показывала мне следующие новинки (найденные ею частью позавчера ночью, частью - вчера утром, до моего прихода): 1. "Чаадаеву" (1821), схожее с окончанием шестой главы "Евгения Онегина", на которое, по-видимому (АА не решается сказать определенно, опасаясь, что место это может оказаться "общим местом", т. е. таким, которое могло быть написано и не под влиянием Шенье, а под каким угодно другим), повлияло стихотворение Шенье. Найдено в ночь с 8 на 9 мая; 2. "Буря" (1825), для которого Пушкин воспользовался стих...; 3. две строки из "Заклинания" (у Шенье строка "A vos pers cuteurs il reproche leurs crimes..."; 4. Пиндемонте (у Шенье ... - найденное АА дня за три раньше); 5. два отрывка - "Приют любви" и соседний с ним (в издании под редакцией Брюсова) ... (у Шенье ...).

О "Приюте любви" сегодня АА сказала мне, что убедилась в неверности вчерашнего своего мнения и что влияния Шенье в нем все-таки нет.

6. "Кто волны, вас остановил..." (у Шенье...); и наконец, найденные ею вчера утром у Шенье элегии: "Oh? Muses, accourez; solitaires divines..." - собственные имена: Клариса, Юлия и Клементина, встречающиеся у Пушкина (за исключением Клементины, замененного по условиям размера "Дельфиной") в десятой строфе третьей книги "Евгения Онегина".

Сегодня, придя в час дня к АА, я застал ее за сравниванием этих двух пунктов Пушкина и Шенье, и АА при мне продолжала работу, тут же показывая каждое найденное слово мне и подчеркивая его в книге. И сходство оказалось разительным - вся девятая и десятая строфы третьей главы "Онегина" оказались в точность соответствующими указанной элегии Шенье. А о замене Клементины Дельфиной АА остроумно обмолвилась цитатой: "И смело вместо belle Nina поставил belle Tatiana".

Сегодня утром, желая подробно записать показанные мне за последнее время АА исследования в области Пушкин - Шенье, я переписал на отдельных листах все отмеченные влиянием Шенье стихотворения Пушкина - с тем, чтобы показать их АА и попросить ее указать соответствующие им места Шенье, перезабытые мной, хоть АА и показывала мне их очень подробно раньше. Но когда я показал эти листы АА, она заметила мне, что я выписываю это напрасно, что это совершенно лишнее, что лучше она даст мне потом подробный и точный конспект. И была очень недовольна мной. Листы эти я ей отдал и, конечно, АА не даст их мне, чтоб, записывая по памяти (плохой!), я не напутал.

Не любит, ох, как не любит АА, когда ее мысли, ее работы, ее слова записываются мной или кем-либо вообще.

Вчера уехала на Сахалин Инна Эразмовна. Прожила она здесь три недели (сюда она приехала из Подольской губернии 18 апреля). Помню, как радостна, как окрылена была АА в день приезда Инны Эразмовны и в следующий день - пока беспокойство за благополучный переезд Инны Эразмовны на Сахалин, тревожность, с какой она думала о тяжелых условиях этого переезда, о его неожиданностях, превратностях, о неизвестности условий второй его половины - от Хабаровска на Сахалин, о ничтожных средствах, какими располагает Инна Эразмовна, и, наконец, собственная болезнь (АА простудилась и лежала с бронхитом восемь дней) не омрачили настроение АА.

Вчера АА была в особенно тревожном состоянии весь день; с утра - меньше, а с каждым часом, приближавшим отъезд Инны Эразмовны, - все больше и больше. Правда, тревожность эта не проявлялась наружно ни в чем - ни в голосе, ни в жестах, ни в чем решительно; но это внешнее спокойствие надо уже отнести к исключительному всегдашнему ее самообладанию. Я, только очень внимательно присматриваясь к ней, по особенному выражению глаз, по двум-трем случайно прорвавшимся необычным для нее интонациям угадал эту тревогу, тяжесть и волнение.

Обещавший прийти к ней в три часа Пунин почему-то не пришел вообще, и АА, зная, что он никогда не обманывает ее, если обещает прийти, боялась, не случилось ли чего-нибудь у Пуниных (а у них каждую минуту может умереть отец Анны Евгеньевны Пуниной, который лежит при смерти уже около месяца (лежит он не в Шереметевском доме, конечно. "У них" - т. е. в их семье). АА, однако, и этого волнения не показывала и только раза два или три досадливо заметила - что это, мол, он не идет?

Я весь день был у АА и только обедать ушел домой, а после обеда пришел опять, помог Инне Эразмовне увязать ее вещи, нанял извозчика, и уже вместе с АА и Инной Эразмовной вышел - они поехали на вокзал, а я - за остальными вещами (за небольшим чемоданом и корзинкой) в Шереметевский дом.

Еще до того как выйти, АА и Инна Эразмовна трогательно спорили - Инна Эразмовна хотела дать мне рубль на извозчика, а АА не позволяла мне брать у Инны Эразмовны и давала мне свой. АА особенно огорчена тем, что не могла прибавить Инне Эразмовне денег на дорогу, потому что сама безнадежно без денег - все ее ресурсы вчера равнялись восьми рублям, из которых три она вчера потратила на продукты для Инны Эразмовны (и тоже долго убеждала Инну Эразмовну, которая за них хотела платить сама) и три - на извозчиков и трамвай. А когда в Кубу будут выдавать деньги - неизвестно. У Пунина денег также абсолютно нет, и АА у него занять не может. Он сказал мне вчера на вокзале, что у него за одну квартиру 800 рублей долгу, а в месяц получает всего лишь около двухсот. Кстати - АА меньше, но все же должна за квартиру: за два месяца 45 рублей, и из первой же получки должна будет уплатить их, потому что ее управдом не терпит.

Инна Эразмовна же уехала, имея с собой шестьдесят рублей на всю дорогу (не меньше месяца), из которых рублей двадцать надо будет истритить на плацкарту от Иркутска до Хабаровска и билет на пароходе. На еду и на все остальное - остается сорок рублей. Немудрено, что АА это обстоятельство так сильно беспокоит.

Говоря о материальном положении АА, не надо забывать, что в Бежецке у нее Лева и А. И. Гумилева, которым тоже нужно ежемесячно посылать деньги.

Я заехал в Шереметевский дом, взял вещи, сказал Пунину, что АА и Инна Эразмовна уехали на вокзал, и поехал туда сам. Они были в зале ожидания. Я успокоил АА, что у Пунина все благополучно, а задержался он по каким-то другим причинам, и пошел узнавать о посадке и о прочем. Оказалось, что через пятнадцать минут посадка начинается. Вернулся к АА. Она сидела рядом с Инной Эразмовной и, как всегда в таких случаях, они обменивались самыми незначительными фразами, потому что значительные в эту минуту не всплывали... Через двадцать минут, не дожидаясь Пунина, который условился со мной, что придет в зал ожидания, двинулись к выходу на перрон.

Я взял в руки чемодан и корзинку и хотел взять третий тюк - с постелью и мягкими вещами. АА, однако, понесла его сама, изгибаясь под тяжестью его, вытягивавшего ей руку, и когда я повторил просьбу передать его мне, АА впервые промолвила: "Оставьте, зачем вы просите?.. Мне и без этого, - кивнула на тюк головой, - нелегко!". Но, встретив мой смущенный взгляд, сейчас же рассмеялась легкой шуткой. В другой руке у АА была корзиночка с провизией. Инна Эразмовна, припадая на правую ногу, опираясь правой рукой на палку, в левой держа маленький ручной саквояж, плелась, все время отставая, сзади. На ней был черный старо-старушечий зипунчик, древняя круглая - такие носят дряхлые помещицы, да, пожалуй, монахини - шапка с черной наколкой, скрывавшей всю ее голову и оставлявшей открытым только небольшой овал сморщенного лица, где добротой, мирной приветливостью и стеснительной учтивостью отливали глаза. Одежду ее довершал громадный, безобразный, длинношерстый и короткий серый с рыжим мех не то зайца, не то какого-то другого зверя, громадным воротом навалившийся на плечи. Он был громаден и неуклюж, а Инна Эразмовна - согбенна летами, и казалось, что это мех своей тяжестью пригнул ее к земле.

Вошли в вагон. Соседом оказался китаец, ехавший со своим семнадцатилетним сыном - уже совершенно типичным косоглазым китайчонком. Усадив Инну Эразмовну и оставив АА с нею, я пошел к выходу, чтоб встретить Пунина, и только дойдя, встретился с ним. До отхода поезда оставалось тридцать минут. Пунин вошел в вагон. И на несколько минут АА вышла с ним на перрон, а я остался с Инной Эразмовной, которая воспользовалась минутой и задала мне два-три тревожащих ее вопроса о Шилейко, которого она - и справедливо вполне - считает жестоким эгоистом. Я ответил уклончиво. Вошли АА и Пунин, а затем я с Пуниным вышли из вагона, оставив АА наедине с Инной Эразмовной. Минут за десять до отхода АА вышла - и огорченная, ибо Инна Эразмовна, беспокоясь, что поезд тронется, велела ей уйти. Я узнал точное время, и АА с Пуниным опять вошли в вагон - еще на семь минут. АА, выйдя, подбежала к окну и как-то нервно крикнула: "Мамуся!". Последние минуты глядели друг на друга через стекло. Я наблюдал за АА... На один момент (тот, когда она вышла из вагона после разговора с Инной Эразмовной - за десять минут до отхода) я заметил особенно острый, пронзительный, воспаленный взгляд - глаза АА делаются такими блестящими и острыми только в редкие минуты ее жизни. Два-три шага по перрону, и внешнее равновесие было восстановлено - взгляд стал обычным, и дальше АА уже была спокойна. Я вспомнил, что она никогда не плачет. Поезд ушел. АА побежала за вагоном, а я бросился за ней, опасаясь, чтоб ее не толкнули. Она заметила меня... "Не идите так близко к поезду", - сказала мне, не останавливаясь, еще раз повторила то же. Поезд ускорял ход. Мы остановились. И пошли к выходу. При выходе с перрона у всех отбирают перронные билеты. Я прошел, не отдав своего, а у АА его взяли. Я показал АА билет. АА неожиданно искоса взглянула на меня и, тихо уронив: "Дайте мне, если он вам не нужен", - протянула за билетом руку. Жест и взгляд ее был каким-то стыдливым, точно она признавалась мне в своей слабости... А меня тронуло, что ей так дорог и этот билет - память о расставании с Инной Эразмовной.

К выходу шли, разговаривая о чем-то постороннем, и я плохо слушал, зная, что этот разговор и ей-то нужен только для того, чтоб затушевать им те, быть может, замеченные нами мгновенные признаки ее внутреннего состояния, которые до отхода поезда могли случайно проскользнуть сквозь внешнее спокойствие.

У выхода я попрощался; АА пошла на телефон, Пунин остался ее ждать, а я ушел домой.

Вечер у Спасских.

Вечер оказался лучше, чем я думал, потому что хорошо играла на рояле Юдина, и музыка, которой я давно не слышал, дала мне несколько минут гармонического существования. А в первом отделении читали прозу и стихи - Федин, М. Кузмин, Б. Лившиц, К Вагинов, С. Спасский и Н. Баршев.

Домой вчера вернулся в первом часу и до четырех читал Шенье и Пушкина.

А сегодня - вот уже четвертый час ночи, и я кончаю эту запись. В окно уже брезжит предутренний свет - светлеет очень быстро. Скоро придут белые ночи. Хороши они были в прошлом году.

12.05.1926

Пришел к АА, она рассказывала о вчерашнем вечере у Щеголева с Толстым. Я поехал к А. Н. Толстому. Он еще не встал. Ждал его в столовой. Вышел он в белой пижаме. Пил с ним кофе. Алексей Николаевич рассказывал медленно, но охотно о Николае Степановиче и дуэли его с Волошиным. И о подноготной этой дуэли, позорной для Волошина. Я спросил Толстого, есть ли у него автографы. Он предложил мне перерыть сундук с его архивами - письмами. Пересмотрел подробно все - нашел одно письмо. "Вам вернуть его после снятия копии?" - спросил я. Толстой махнул рукой: "Куда мне оно! Берите".

Толстой отнесся ко мне исключительно хорошо. Это не Кривич, дрожащий над своими архивами. Толстой знает, что у него будет собственная биография, и почему не сделать хорошего дела для биографии другого? Звал меня обедать, обещая за обедом рассказывать о Гумилеве; сказал, что записать все придется в несколько приемов.

Весь вечер провел у АА. Она перед этим была у Замятиных, и Замятины проводили ее до дому. Очень много говорили о Гумилеве, об истории его дуэли с Волошиным, и у АА вдруг возник вопрос - откуда печатавшие ругательные статьи о Гумилеве газеты получили сведения?

О фразе Гумилева, сказанной по поводу Дмитриевой, знали только Кузмин, Маковский, Ал. Толстой и еще очень немногие - сторонники Гумилева. С другой стороны, знал о ней Гюнтер, а от него - Волошин и Дмитриева... Кто мог информировать газетных корреспондентов? И во всяком случае, не протокол, потому что протокол в мастерской Головина не был составлен (поэтому и возможно было газетам местом происшествия назвать ресторан "Вену"). Логика подсказывает ответ на вопрос.

Говорили об окружении Гумилева в те и в последние годы. Попутно АА говорила о Блоке, считая, что Блок, вдавшись в полемику, закончившуюся статьей "Без божества, без вдохновенья", поступил крайне неэтично и нехорошо. А Гумилева упрекнула в отсутствии чуткости, позволившем ему вступить в полемику с задыхающимся, отчаивающимся, больным и желчным Блоком.

АА не оправдывает последних лет жизни Гумилева. Причины их находит во всех условиях тогдашнего существования и считает, что если бы Гумилев не умер, то скоро бы сильно переменился: узнав историю с Кельсоном, он прекратил бы отношения с Г. Ивановым и Оцупом, студии ему достаточно надоели (пример - см. воспоминания Фриды Наппельбаум - он хотел отказаться от руководства "Звучащей раковиной"). Вероятней всего - уехал бы за границу и писал бы прекрасные стихи, но образ его жизни стал бы совершенно иным.

Рассказывала о непримиримом отношении Гумилева к ней. Пример - фраза его, что "прав Гржебин", которую он сказал, придя к АА перед вечером "Petropolis'a", когда Г. Иванов (даже Г. Иванов!) заступился за АА, сказав: "Гржебин не прав уже по одному тому, что он Гржебин". Г. Иванов-то, конечно, здесь был двуличен, как всегда, желая показать себя хорошо АА и правильно рассчитывая, что со своим-то (т. е. с Николаем Степановичем) он сговорится.

Рассказывала о том, как в Москве была в издательстве "Узел" - у С. Парнок и С. Федорченко. Последние говорили исключительно о Волошине, всячески восхваляя его. АА крепилась и молчала. Но когда одна из них рассказала АА о том, как она в отместку за плохое мнение Мандельштама о Волошине обозвала Мандельштама чуть ли не жуликом и пр. и как Мандельштам написал ей "глупое" (слова рассказывавшей) письмо с просьбой дать объяснения, сказать, от кого она это слышала, - если сказавший это - мужчина (а если сказавший - "женщина, - пишет Мандельштам, - тогда, конечно, дело непоправимо", - намекая на то, что с женщины он не может требовать удовлетворения); когда она рассказала это со смехом, издеваясь над Мандельштамом, АА не выдержала и сказала: "Бедный Осип Эмильевич, как, должно быть, это ему неприятно!". Воцарилось гробовое молчание. Потом прозвучал вопрос: "А вы хорошо знаете Мандельштама?" - "Да, я его очень хорошо знаю, я с ним в очень дружеских отношениях...". Разговор продолжался еще очень недолго. АА спросили, действительно ли Мандельштам такой хороший поэт - ибо они этого не считают, и АА ответила, что считает Мандельштама одним из лучших поэтов.

АА рассказывала мне это по поводу долгой беседы о дуэли и Волошине. АА не находит оправданий Волошину. Сказала мне, что совершенно не понимает, что думал Волошин, когда - опороченный всем своим отношением к Гумилеву - в свой приезд сюда (в 24-м году) два раза приходил к ней с визитом: сразу после приезда и перед самым отъездом (причем держался Волошин очень глупо; так, на вопрос АА, прочтет ли он ей свои стихи, он ответил: "Не знаю, я очень разобран", - то есть, все его дни распределены).

АА считает, что Волошин историей дуэли совершенно себя скомпрометировал. И, казалось бы, скомпрометировав себя так (до того, что ему пришлось навсегда уехать из Петербурга: его здесь не хотели принимать - ни Вячеслав Иванов, ни Анненский, ни другие), Волошин по отношению к Гумилеву, а после смерти Гумилева - к его памяти, должен был держаться крайне осторожно и, казалось бы, стремиться загладить свой поступок. И вместо этого Волошин двуличничает до сих пор: пишет (после смерти Гумилева) о пощечине, которую дал ему, и посвящает ему посмертное стихотворение. Перемывает (см. материалы Горнунга) косточки о "Жиль де Реце", рассказывает ложный вздор о примирении Гумилева с ним в 21 году и т. д., и т. д. Примирения не было: Лозинский рассказывает, что Гумилев на его вопрос, действительно ли он примирился с Волошиным, коротко ответил: "Мы при встрече подали друг другу руку". Если Волошин думает, что, встретившись с ним в 21 году - через десять лет после дуэли - и не отведя руки в сторону, Гумилев помирился с ним, - то это доказывает только наглость Волошина и ничего больше.

Хорошо, что А. Толстой, свидетель всей истории дуэли, жив и что его можно спросить обо всем; сегодня Толстой мне подробно рассказал все, и мне очень важно его сообщение. Не будь его - Волошина трудно было бы изобличить, тем более, что он сумел создать себе в Москве целые кадры "защитников".

Сегодня утром к АА явилась неизвестная дама. Сказала АА, что пришла к ней узнать, не родственники ли ей те Ахматовы, которые когда-то жили в Москве, и не родственники ли ей те (назвала по фамилии), которые живут в Москве сейчас и приходятся родственниками московским Ахматовым. И объяснила, что она впала в крайнюю бедность и надеялась, что АА, по родственным отношениям, окажет ей материальную помощь. АА ответила, что никакого отношения к названным лицам она не имеет и что дама направлена к ней, вероятно, по недоразумению, потому что АА сама находится приблизительно в таком же материальном положении. Дама, тем не менее, стала просить у АА денег, и АА дала ей один рубль из трех, имевшихся у нее. Дама рассказала, что увидела фамилию АА на афише о вечере 10 мая и тогда же узнала у А. В. Ганзен ее адрес.

Я убежден, что вся история этой попрошайкой выдумана и что завтра она пойдет еще к кому-нибудь - к Сологубу, что ли - и будет спрашивать - не родственник ли он графа Сологуба... Вот еще "польза", принесенная АА вечером 10 мая.

А о вечере 10 мая можно еще вот что сказать: я уже записал раньше, что к АА приходил Борисоглебский (М. В.) и не приглашал АА выступать потому что знал, что она выступать не будет, от имени Союза писателей, в пользу которого устраивается этот вечер, а просил ее разрешения поставить ее имя на афишу (для спекуляции ее именем, конечно). АА была крайне недовольна; но, не желая противодействовать Союзу, согласие вынуждена была дать (уверен, что АА считала себя одолженной Союзу, который в прошлом году дал ей пятьдесят рублей на лечение).

Афиши были расклеены, дважды печаталось извещение в газетах; вот второе: "Вечер писателей. В предстоящем сегодня в Филармонии вечере всероссийского Союза писателей, помимо ленинградских писателей: А. Толстого, Л. Сейфуллиной, Ахматовой, Зощенко, Сологуба и др., выступит прибывающий из Москвы Булгаков, автор "Дьяволиады" и "Роковых яиц". ("Красная вечерняя газета", 10.05.1926).

Вечер прошел с небывалым успехом. Публики было несметное, доныне небывалое количество. Сологуб и Сейфуллина на вечер не пришли (Сологуб был болен). Публика кричала: "Даешь Ахматову!" и "Даешь Сейфуллину!"... Сбор - небывалый: 600 рублей (чистого сбора). И опять же - хотя АА и очень спорит со мной - я убежден, что такой сбор сделало именно ее имя на афише, - так мне говорили все, кто был на вечере. Публика так настаивала на выступлении Ахматовой, что Ганзен умоляла Замятина (участвовавшего в вечере) доставить Ахматову на вечер во что бы то ни стало. Л. Н. Замятина, желая избавить Евгения Ивановича от неприятного поручения (ездить к Пунину, с которым он в натянутых отношениях, и ездить, конечно, безуспешно), стала звонить АА по телефону из Филармонии. К телефону подошел Пунин и не догадался сказать, что АА в Шереметевском доме нет. АА пришлось подойти (Л. Н. , в конце концов, просила АА только приехать показаться публике, не читать... Но разве это возможно?) и наотрез отказаться от мольб Л. Н. о приезде АА на вечер. АА это было тем более неприятно, что упрашивала ее именно Людмила Николаевна, к которой АА так хорошо и дружески относится.

Вся эта история бесконечно неприятна АА, и мы долго обсуждали ее. Я заговорил о выступлении вообще, и спросил АА, почему она так не любит выступать? АА объяснила, что, прежде всего, она никогда не любила выступать, а в последние годы это ее отношение к эстрадным выступлениям усилилось. Не любит - потому что не любит чувствовать себя объектом наблюдения в бинокли, обсуждения деталей ее внешности и пр. - потому что разве стихи слушает публика? Стихи с эстрады читать нельзя. Прежде всего, читаемое стихотворение доходит только до первых рядов публики. Следующие его уже не слышат и публике остается только наблюдать пантомиму. Помолчав, АА заговорила и о второй причине - отсутствии у нее платья: ведь теперь уж не 18-й год! Очень существенная причина, и понять упрекающим ее в игнорировании желаний публики - следовало бы.

АА не говорила, но по чуть заметным намекам я понял, что АА находит и третью причину: публика, по ее мнению, нынче очень груба.

Вчера вечером АА была у Щеголевых. Встречалась у них с А. Толстым и с К-чем. После ужина АА говорила с П. Е. о Шенье и Пушкине. Щеголев неожиданно для АА заинтересовался ее работой, был исключительно любезен и принял рассказ АА о ее мнении по поводу взаимоотношений Пушкин - Шенье без возражения, наоборот - соглашаясь со всем; принес книги, искали сравнений по книгам; П. Е. подтвердил правильность суждений АА.

С А. Толстым АА говорила обо мне; он охотно согласился рассказать о Николае Степановиче и предоставить все, что можно найти в его архивах.

К-ч заявил, что знал Николая Степановича в Париже в 1918 году.

13.05.1926

Позавчера АА спросила Щеголева о знаниях Томашевского - действительно ли он хороший пушкинист? Щеголев взглянул на АА, серьезно, в глаза, помолчал и сказал: "Вот если вы будете руководствоваться тем, что пишет Томашевский, - вы действительно сделаете много ошибок".

Сегодня у меня был В. Рождественский. Говорит, что хочет уйти из Института истории искусств (он - на изобразительном отделении), потому что трудно совмещать работу по стихам с ученичеством. Просил меня отвезти в Институт истории искусств (потому что ему самому неудобно) заявление, в котором просит предоставить в качестве преподавателя ему с осени 1926 года занятия на "лито" по одной из следующих отраслей знания: а) семинарий по истории новейшей русской литературы; в) по технике стихотворчества; с) по художественному стихотворному переводу. Просил никому об этом не говорить, боясь отказа.

Конечно, ему не дадут просимого. У них свои, формалисты, на то есть.

АА собирается во вторник на негрооперетту.

14.05.1926

В 1924 году АА ездила в Москву и в Харьков. В Харькове после ее выступления в театре к ней подошла какая-то пожилая дама и попросила дать ей какое-нибудь стихотворение, которое она могла бы декламировать в разных местах. В руках у АА были прошнурованные листки с ее стихотворениями, на них стояли печати, разрешающие чтение их... - стихи, которые она только что прочла.

АА вырвала листок со стихотворением "Клевета" и отдала его даме. В этот момент вошел сын антрепренера - Якобсон, молодой человек лет двадцати. Удивился, что эта дама разговаривает с АА, и, когда та ушла, спросил АА, кто ей представил эту даму?

АА: "Как будто без того, чтобы ее кто-нибудь мне представил, она не могла разговаривать со мной!"

АА ответила, что никто не представлял. Тот возмутился: "Как никто? Неужели она с а м а подошла к вам?" - и всю дорогу потом и он, и его отец возмущались этой дамой и просили у АА извинения за нее.

АА рассказывала это как образец мещанства, узкой буржуазности и очень смеялась над глупым правилом, что человек не может разговаривать с человеком без того, чтобы не быть представленным... АА, рассказывая, дала полную свободу своей иронии над этими отжившими давно свое время, но все еще встречающимися, вот как в этой - в провинциально еврейской семье! - глупыми правилами общежития...

15.05.1926. Суббота

Вчера АА показывала мне новые свои открытия о Пушкине и Шенье. Дня два она не занималась этой работой (вернее занималась урывками). Позавчера вечером - деятельно принялась снова. Вчера АА делала уже кое-какие очень интересные обобщения; пока нигде их не записала, не отметила - держит все в голове. Очень внимательно следит за словарем Пушкина и выискивает в нем слова - с виду совершенно русские, в действительности же - перекрашенные из французских. Эту пересадку слов из французского языка в русский Пушкин делает изумительно. В строках: "Стальной щетиною сверкая / Не встанет русская земля" - "стальная щетина" выглядит самым чистокровным русизмом. В действительности - это перевод из Шенье: перевод его... И АА видит у Пушкина большую его работу над языком. Пушкин обогащает русский язык порою совершенно незаметно. Так, еще пример: перенося на русскую почву французское выражение (взятое из Шенье), Пушкин говорит: "...Он был мне одолжен / И песен, и любви последним вдохновеньем..." ("Умолкну скоро я...").

"Он был мне одолжен", однако, - галлицизм. Пушкин исправляет его в одном из следующих стихотворений, где он говорит: "обязан".

АА вчера демонстрировала мне новые свои открытия: стихотворение Пушкина "Друзьям" (1822), исходное из элегии Шенье "Reste, reste avec nous, p re des bons vins!" (начало ее), и Пушкин выдает себя в последней строке: "Под зашипевшею струей", которая в черновике читалась: "Над зашипевшею струей", т. е. где образ совершенно совпал с тем, который у Шенье.

АА деятельно ищет такие "над", выдающие Пушкина. А их всегда можно найти, говорит она.

Показывала сходство с Шенье и в стихотворении "Дева", и другие (слова "славянские ручки..." и пр.), новые открытия в "Вольности" и т. д.

Вчера я выразил АА свое удивление по поводу того, что она совершенно не была огорчена словами Щеголева о том, что все найденное ею уже известно по работе Никольского (АА, передавая мне разговор со Щеголевым, сказала мне, что все это известно и это очень ее радует, потому что значит она правильно все делала). Вчера АА в ответ на мое удивление сказала, что Щеголев совсем не в такой форме говорил, чтоб ей огорчаться, - наоборот. И конечно, ей нужно радоваться словам Щеголева: ведь разве не приятно сознавать, что ты сделал без всяких соответствующих знаний, без всякой подготовки - и сделал правильно - то, чего и многие специалисты не умели или не смогли сделать (Щеголев давал задание в прошлом году - где-то в ученом семинарии, в котором его слушали Тынянов, Томашевский, кажется, и т. п. пушкинисты, - проделать именно эту работу: найти влияние Шенье у Пушкина - и никто этого не сделал. Щеголев сам это говорил).

В работе по Пушкину АА больше всего задерживает и больше всего ей мешает незнание соответствующей литературы по Пушкину. Демонстрируя мне каждое новое открытие АА всегда добавляет, что несмотря на, казалось бы, очевидность влияния данного стихотворения Шенье на соответствующее стихотворение Пушкина, она остается неуверенной, что это именно так и есть. Потому что всегда может оказаться, что исследователям известно влияние гораздо более сильное, чем найденное ею влияние Шенье, другого (и незнакомого ей) поэта. А близость данного стихотворения - Пушкин - Шенье, может быть, совершенно уничтожается гораздо большей близостью, которая, может быть, существует между этим стихотворением Пушкина и каким-нибудь стихотворением другого поэта. Раньше, например, АА всегда боялась общих источников - и у Шенье, и у Пушкина - сближающих их стихотворения с каким-нибудь римлянином. Однако АА узнала на днях, что Пушкин сам сообщает о себе, что с лицейских лет не читал ни одной латинской книги и очень забыл латинский язык. И АА удивляется - как же, не зная языка, Пушкин переводил? Например, с греческого "Идиллию Мосха"? И думает, что, вероятно, с какого-нибудь французского перевода...

АА на днях узнала, что Пушкин мог знать Шенье и до 1819 г. Шатобриан печатает отрывки из него и др. Это на руку АА в ее работе.

АА высказывала свой взгляд по поводу влияния на Пушкина Байрона и Шенье (Байрона АА не знает по-английски, потому что не знает английского языка). АА предполагает, что влияние Байрона на Пушкина сказывалось таким образом: в идеях, в темах, в общем тоне - и здесь оно о ч е н ь сильно. Но Пушкин не так хорошо знал английский язык, чтобы влияние это могло углубляться в область лингвистики. Французским языком Пушкин владел в совершенстве - не хуже, чем русским... И вот поэтому влияние Шенье касалось, главным образом, лингвистики - самой работы над языком, прививания к русскому языку французских элементов. Причем Пушкин с поразительным уменьем русифировал элементы, которыми пользовался, вливал в них столько русской крови, что они забывали о своей прежней родине.

И говоря о Пушкине, АА в одной из своих фраз как-то по-детски воскликнула по поводу какого-то моего замечания: "Пушкин в тысячу раз больше и Шенье, и Байрона!".

Говорили о Блоке, и АА как образец лучших его стихов, восхищаясь и упиваясь ими, повторила несколько раз его превосходные строки: "Ты для других и муза... А для меня мученье и ад..." (четыре строки).

Цитировала и другие.

Говорили о Малларме. АА процитировала на память несколько мест (в одном из них была строка - в переводе: "ты, которая - живая, знаешь больше, чем знают мертвые..."). Его она считает прекрасным поэтом. Сказала - что "надо бы достать Малларме и почитать его - уделить ему один вечер".

Я спросил АА, любит ли она "Соловьиный сад". АА очень серьезно ответила, что очень не любит его. Почему? Отделалась шуткой: "В нем ослы, ослы... Слишком много ослов". Но дальше заговорила уже серьезно о том, что "Соловьиный сад" слишком символичен... и т. д.

Заканчивала свои слова так: "Но о т д е л ь н ы е строчки в нем превосходны!"... На мой вопрос о "Стихах о Прекрасной Даме" ответила, что очень любит их.

Вчера АА лежала в постели. С утра чувствовала себя плохо. Я возил ей обед из Шереметевского дома... Встала только к вечеру - в восемь часов, потому что к ней должны были прийти Рыбаковы.

АА очень хочется увидеть работу Никольского; но Щеголев, обещавший ей дать эту книгу (как давать и другие), уехал в Москву, а я ездил вчера в университетскую библиотеку, но не нашел этой книги...

АА тоскливо высчитывала - сколько дней уже едет Инна Эразмовна, где она сейчас и сколько дней еще ей осталось ехать.

Я спросил как бы невзначай: "А вы свои стихи пишете?". АА, слегка нахмурив брови, сделала вид, что не слышит, и, не ответив мне на вопрос, заговорила о другом.

АА лежит в постели весь день - нездорова, а на улице - кромешный дождь. Весь день с увлечением занималась сравнением Пушкина с Шенье.

Все время обращая большое внимание на словарь Пушкина, АА отыскивает все новые и новые слова, которыми Пушкин воспользовался у Шенье и которые перенесены им на русскую почву. Они - "как бы переводы". Сегодня АА составила список таких слов, включив в него, однако, только наиболее характерные примеры. В этом списке в числе других (всего двадцать - двадцать пять слов) - "пламенная ночь", "небрежный (в прежнем, потерянном теперь оттенке смысла - "небрежный локон", "небрежная рука" и т. п.), "стальная щетина", "роковой" (от fatal - тоже в прежнем оттенке смысла), "людское стадо" (в уничижительном смысле: ему соответствует у Шенье "troupeau humain"), "незнаемый" (точный перевод "ignor "), предмет (точный перевод "objet", употребляемый по типу - предмет чего-нибудь, например: "предмет любви". В современном языке его заменило в русском языке слово "объект"), "дитя" - когда оно употребляется в не соответствующем его прямому смыслу словосочетании - например, "дитя волны"...

Сильно акустированное отрицание "нет", начинающее стихотворение (например: "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем"), по мнению АА, принято Пушкиным от Шенье, в манере которого начинать стихотворения с "non". "Демон" - в смысле "гений" и т. д.

Нужна большая чуткость к слову, чтобы так улавливать все оттенки его смысла и замечать, какие из них утеряны. Например, АА о слове "ревнивый" говорит приблизительно так: "Это слово в то время не могло значить того же, что значит оно сейчас. Сказать сейчас "ревнивые одежды" - трудно. Что значит "ревнивые одежды"? Если могут быть "ревнивые одежды", то могут быть, например, и "наблюдательные одежды"! Я уверена, что Пушкин слово "ревнивые" употреблял в каком-то ином смысле, который нами теперь не ощущается"...

Заговорили о мастерстве, с каким Пушкин обновлял и обогащал русский язык. Я поставил вопрос: кто из современных поэтов так же, т. е. тем же методом, обновляет язык? АА неуверенно ответила: "Пастернак только этим и занимается - т а к, по крайней мере, про него говорят... Хлебников...". Я возразил, что Пастернак не углубляется в словарь, а работает только над синтаксисом и пр. А Хлебников - не трогал иных языков, а занимался изучением славянских и древнерусских корней...

АА не стала спорить со мной, и согласилась, что только Пушкин обладал такой тончайшей чуткостью к слову, и что только он умел превращать иностранное слово в чисто русское.

У меня мелькнула мысль о роли самой АА в области обновления русского языка, но я не решился и звука произнести, зная, какой поток негодования АА устремит на меня, если я заговорю о п о э т е Ахматовой... (Сколько бился я, сколько раз начинал разговор о стихах АА, о ее поэтических особенностях и т. д. И всегда с первых же слов встречал жесточайший отпор. АА хмурила брови, голос ее моментально приобретал звучание металла, и в глазах было такое непреодолимое неудовольствие, что я сразу же смущенно, как виноватый, умолкал.)

АА жаждет увидеть работу Никольского, о которой ей говорил Щеголев. Но сам Щеголев в отъезде, а домашние его этой работы не наши - я звонил им сегодня. Что сказано в этой работе о влиянии Шенье на Пушкина, АА безмерно интересует. Но вот АА сегодня высказывала свои мысли по поводу влияния Шенье на "Евгения Онегина". Попробую изложить их суть. Когда я достану работу Никольского (а он как раз "Онегиным" занимался) и АА прочтет эту работу, интересно будет сравнить заключения АА с заключениями Никольского. Тезис АА таков: все четыре главных действующих лица "Евгения Онегина" (Онегин, Ленский, Татьяна и сам Пушкин) - вопреки явному желанию Пушкина резко разграничить их типы (Онегин - байронического типа герой, Ленский - чистейший романтик германского склада и т. д.) - носят в себе очень явные классические черты. И давая их характеристику, Пушкин непроизвольно включает в них классические элементы из Шенье и, вероятно ("вероятно" - потому что АА этого не знает), из других классиков.

Скажу лишь о Ленском (потому что АА обнаружила это сегодня - обнаружила с большой очевидностью). Описание могилы Ленского (глава 6, строфы XI, XII) в точности совпадет со стихотворением "Гроб юноши", а источник последнего - элегия (?) Шенье.

Сходство последних еще яснее сквозит в варианте "Гроба юноши", напечатанном впервые в издании под редакцией Брюсова. (Там, например, упоминание о суеверных крестах, подразумевающее, что могила юноши, лежащая в стороне от тех могил с "суеверными крестами", не имеет креста. А почему эта могила без креста? У Пушкина на это нет ответа, ответ в Шенье, и Пушкин, сознавая неоправданность этих слов, выбрасывает их в окончательной редакции.)

Влияние Шенье на три остальные фигуры АА найдено раньше, и, кажется, у меня отмечено уже.

Сегодня в "Красной газете" помещена заметка Модзалевского о пьесе "Пушкин и Дантес"; АА к ней неодобрительно отнеслась, потому что в ней Модзалевский хвалит пьесу, несмотря на то, что она ему явно не нравится. АА не видела этой пьесы, да и не хочет видеть, считая, что изображать самого Пушкина на сцене, как бы это ни было сделано вообще, а особенно так, как это сделано в этой пьесе, - кощунство. Но отзывы о пьесе АА слышала, и отзывы эти - неблагожелательны.

Между прочим: Данзас в пьесе почему-то заменен Соболевским. Чтоб публика не спутала Данзаса с Дантесом, что ли?

Пушкин сейчас завладел АА. Вот я разговариваю с ней. Вот на минуту вышел в другую комнату - зажечь примус, возвращаюсь - и вижу АА склоненной над томом брюсовского Пушкина и скользящий по странице карандаш. Я вошел - и АА отложила Пушкина в сторону, откинулась на подушку и продолжает со мной разговаривать... Но и за эту минуту АА успела найти новую жемчужинку - слово ли, образ ли или сравнение - и подчеркнула его.

Недоверие АА к редактору толстого тома Шенье (1862) подтвердилось. Щеголев, когда АА была у него, это издание изучал - безграмотность.

Сегодня АА опять высчитывала дни путешествия Инны Эразмовны. Она обещала ей написать из Иркутска и дать телеграмму из Николаевска-на-Амуре. АА высчитывает - через сколько дней она их получит.

18.05.1926

18 мая был на негрооперетте в цирке. Там были и АА с Пуниным и Рыбаковыми.

20.05.1926. Четверг

В понедельник был у АА в Мраморном дворце и она мне показывала новые свои находки в Пушкине - "Чернильницу" и др. Она составила подробный список всех стихотворений Пушкина, в которых нашла влияние Шенье. В списке указала и стихотворения Шенье, влиявшие на Пушкина.

Говорили о Пушкине. АА говорила о том пиетете, который был к Пушкину даже у его ближайших друзей - у Дельвига, например. Между прочим - АА рассказывает о новейших исследованиях, доказывающих, что к Вяземскому у Пушкина не было хорошего отношения - всегда в их отношениях была натянутость.

Когда мы говорили о влиянии Шенье на Пушкина, я спросил - неужели никто из друзей Пушкина, несомненно замечавших в его стихах это и подобные влияния, не указывал ему на них? АА ответила рассказом, что когда один из приятелей Дельвига хотел напечатать стихотворение Пушкина и Пушкин дал ему гекзаметр, в котором не хватало одной стопы, и приятель Дельвига попросил последнего сказать об этом Пушкину, Дельвиг ответил, что он Пушкину сказать этого не может.

Даже Дельвиг не мог сделать никаких указаний Пушкину! Правда, Пушкин иногда советовался с друзьями, но именно о н с а м просил. Да, и это бывало очень редко и очень скупо. И АА заговорила о том, кому из поэтов она не решилась бы сделать указания на какой-нибудь недостаток. Стала думать - Блок? Блоку, пожалуй, она могла бы сказать... Такого случая с ней не было, но она представляет себе, что он мог бы быть. "Он поблагодарил бы и сказал - "Хорошо, я посмотрю потом"...".

Гумилев? Ну, ему АА неоднократно делала такие указания. Но вот Мандельштаму, например, АА никогда бы не могла сделать такого замечания. Совершенно не представляет себе, как бы она это сделала. "А Николай Степанович, - добавляет АА, - постоянно грыз Осипа - и даже очень любил его корить".

День был жаркий - первый такой хороший. АА, отдохнув, встала с постели. Сидела на краешке стола, у окна. Форточка была открыта, и теплый воздух широкой струей входил в комнату... АА несколько раз повторила: "Из рая ветер", - вдыхая теплую струю... Под окном загремел бубен - повели медведя. АА стала говорить о том, что ей всегда жаль "мишку", что она не может видеть его с ошейником, мучимого вожаком, заставляющим "лесного зверя" выделывать фокусы для жадной толпы. АА с грустью и жалостливо взглянула на медведя и отошла от окна, пока его не увели.

Сидела у окна, любовалась зеленью Марсова поля, чистым, ясным небом. Мечтала. Так тихо мечтала. Молчала, и только изредка сказав два-три слова, молчала опять. Потом стала говорить о себе, о весне, которую она не любит (о весне в г о р о д е), потому что вся грязь, все ядовитые испарения, которые были скованы зимой весной накидываются на людей и душат, и отравляют их.

Потом - у стола в кресле сидела и разбирала тот ящик стола, в котором В. К. Шилейко хранит все ее записки, письма, книги... Показала мне свои фотографии - детских лет. Читала свои письма к Шилейке и некоторые фразы прочитывала вслух мне. "Очень мне не хочется, чтоб все это хранилось..." Письма, записки - написаны на клочках бумаги - серой, скверной бумаги, относятся к лету 21 года, и от их внешнего вида веет голодом, нищетой, годами первых лет революции. Говорила о них, говорила, что все ее письма к Шилейко - пока она была с ним - холодны, сдержанны, во всех - какой-то натянутый тон... И наоборот - после расхождения с ним письма становятся гораздо дружественнее, лучше, проще...

Говорила об О. Судейкиной.

"Я к ней хорошо относилась... Хорошо... Очень..." - стала рассказывать о ней. Сказала, что О. Судейкина была необычайно остра в разговоре, и этой остротой речи поразительно умела скрывать недостаток культурности. "Она не была культурной - нет, совсем... но с поразительным уменьем скрывала это". С грустью и любовью говорила о ней - жалела ее, добывающую сейчас в Париже средства к существованию - шитьем и вышиванием...

Мечтая, несколько раз повторяла вслух - без всякой связи с нашим разговором, а так, неожиданно: "Я сегодня не помню, что было вчера, по утрам забываю свои вечера...". Я обратил ее внимание на это. Сказала, что очень любит это стихотворение.

К АА должны были прийти Гуковские и Данько. Я ушел на вечер Маяковского.

Народу была тьма - на плечах друг у друга сидели. Маяковский валял дурака, говорил глупости - явно рассчитанные на грубый успех. Так и было - аудитория (девочки, главным образом) смеялись каждому слову, им сказанному, хотя бы в нем не было и ничего смешного. Оттуда я уговорился с Тихоновым идти в пивную, но его забрал Маяковский в Европейскую гостиницу, и я с М. К. Тихоновой, с Эрлихом и еще тремя другими пошли в "Бар", а оттуда к Тихоновым - и пьянствовали до утра уже там. Утром на следующий день долго пили чай, и Н. Тихонов рассказывал о Маяковском. Рассказывает он великолепно.

Зашел к АА. Она, по словам Мани, уехала в Царское Село. Оставил ей записку и пошел к Литейному. Неожиданно на Моховой увидел АА, идущую с Л. Н. Замятиной. Подошел к ним. Л. Н. простилась и пошла домой, а я проводил АА до трамвая - она ехала на Царскосельский вокзал.

21.05.1926

21 мая зашел утром к АА, дал ей адрес Мухиных. (Сам я решил не идти к ним. Это было бы компрометантно.)

Вечером провожал АА в трамвае к Мухиным. Я сделал неловкость вчера. Мне не следовало подходить к АА вчера - ибо никакие силы не убедят теперь Л. Н. в том, что встреча была случайной. А получилось нехорошо: АА от Замятиных звонит Пунину, называет его "Чучулин" и пр., потом выходит на улицу и "здесь ждет ее Лукницкий". АА это было очень неприятно. Вчера она не сказала мне этого, а сегодня была со мной очень официальна. Однако к концу нашей сегодняшней встречи АА простила мне мою глупость и была хорошей - всегдашней, милой и ласковой. Я зашел за АА в Шереметевский дом, и мы сейчас же вышли, чтоб ехать к Мухиным. АА была очень расстроена: сегодня она заходила к В. А. Щеголевой, чтоб передать ей результаты вчерашней поездки в Царское Село (АА ездила, чтобы присмотреть комнату для В. А. Щеголевой, которая больна), и Щеголева рассказала ей об аресте Лившица - одного из двух издателей "Петрограда". Арестован он по обвинению в подделке векселей на крупные суммы и в других мошенничествах. А делал он это потому, что добивался какой-то женщины, добиться которой не надеялся без больших денежных средств.

АА ужасает этот упадок нравственности в обществе - как он, упадок, должен быть велик, если даже такой мирный, толстый, пожилой, а главное - хорошо обеспеченный человек, как Лившиц, мог пойти на преступление для удовлетворения своих страстей, которых никогда бы и нельзя угадать в нем. С другой стороны - ей жаль Лившица. Она говорит, что Лившиц к ней всегда хорошо относился, был и любезен, и предупредителен, и ничего плохого с его стороны она не видела - насколько неприятен ей другой издатель "Петрограда" - Гессен, настолько приятен был Лившиц.

АА пытается проникнуть в психологию Лившица и признается, что не понимает ее. Как мог он, совершая преступление, спокойно есть, пить, спать, встречаться с этой женщиной? Как мог он быть спокойным, зная, что никуда не уйдет от наказания? В других странах можно бежать, скрыться, а у нас ведь никуда не скроешься... Знал же он это?..

Пока мы ехали - пошел сильнейший дождь. Решили переждать дождь в трамвае, т. е. проехать до конца линии и вернуться обратно. Ехали пустырями (прицепной вагон, 618), и кроме нас в вагоне не было никого. На петле стояли долго - минут двадцать, в страшном зловонии - ... (Обрыв.)

...и где дивно хорошо сейчас.

"Почему бы вам не поехать на лето в Царское Село?" - спросил я, и АА ответила, что самая дешевая комната стоит там семь рублей в сутки. Говорили о негрооперетте - обменивались мнениями... О работе, об Анненском, о котором ей предстояло говорить у Мухиных.

АА главной целью посещения Мухиных ставит - установление дат стихов, потому сейчас ей совершенно ясно, что если стихи Анненского не будут датированы, ни один серьезный исследователь не возьмется за изучение творчества Анненского, и оно станет объектом спекуляции всяких литературных захватчиков и шарлатанов.

Вчера (20-го) АА получила из Москвы сборник стихов московского Союза поэтов. Читала их, и находит их безнадежно плохими: "Мне особенно трудно после Пушкина читать их". Во всех стихах АА видит небрежное отношение к слову. Слова "зацеплены за бок", ни одно слово не использовано до глубины - все поверхностно, все приблизительно, все неточно. Стихи многословны, жидки, водянисты.

...совершенно примиренная со мной, сказала мне о том, как ей была неприятна история с встречей на Моховой - то, что я записал раньше. Сказала без упрека, так, как только она умеет сказать. Затем ласково простилась со мной.

Союзу Поэтов - на Мойке 94 - на сегодня предоставили прекрасное помещение. Народу была тьма, и публика странная - с одной стороны, девушки - "литературные девушки" - в несметном количестве; с другой - красноармейцы; с третьей - пролеткультовские комсомольцы. Сегодня предпоследняя пятница Союза перед летним перерывом. Поэтов собралось много, в том числе был и Н. Тихонов. Читали. Читал и я - прочел три стихотворения - "На паровозе", "На улице"...

Рассчитывал сегодня получить экземпляр союзного альманаха, первые десять экземпляров которого я получил из типографии в среду (отдал их тогда же, в Союзе, Фроману). Однако остальные будут получены из типографии только завтра, и сегодня я ничего не получил.

Из Союза ездил к Н. Шишкиной - взял у нее новые ее воспоминания о Гумилеве, гумилевские таблицы, которые она получила от одной студентки, и адрес Н. Н. Михайлова, которому она говорила обо мне. Она с каким-то музыкантом записала ноты моего "Догорал закат косматый".

В час ночи был уже дома и лег спать.

30.05.1926

Черновик стихотворения АА, переписанный мною:

О знала ль я, когда в одежде белой ("в ночной порфире" - зачеркнуто)

Входила муза в тесный мой приют

Что к навсегда (2) окаменелой (3) лире (1)

Мои живые руки ("с моленьем тщетным" - зачеркнуто) припадут,

Заложницей страны, которой нет

Ты отнял все, что я отнять молила,

Не дав того, что я молила дать

И на себе теперь я знаю силу

Моих молитв. И неба благодать.

О знала ль я, когда неслась, сверкая ("блистая" зачеркнуто)

Моей любви последняя ("весенняя" - зачеркнуто) гроза

Что лучшему из юношей на свете

Закрою я орлиные глаза

О, знала ль я, когда, томясь успехом

Я искушала ("гр", "гневную" - зачеркнуто) дивную судьбу

Что скоро ("Что те же" - зачеркнуто) люди беспощадным смехом

Ответят на предсмертную мольбу.

И ("О" - зачеркнуто) будь благословенно, о Незнанье

Единое из нам доступных благ

И да хранят твое очарованье

И верный ("милый" - зачеркнуто) друг мой и жестокий враг

30 м. (мая? или марта?) А.

31.05.1926

Эти дни я не записывал - некогда было. Встречи мои с АА распадаются на две части - до 27-го и после 27-го.

21-го АА у Мухиных была недолго. Ей казалось неудобным при Аркадии Андреевиче расспрашивать Екатерину Максимовну об Анненском, и чувствовалась фальшь во фразах Екатерины Максимовны, которые она кстати и некстати вставляла в разговор - фразах типа: "Иннокентий Федорович меня и А р к а д и я А н д р е е в и ч а очень любил", "Мы с А р к а д и е м...А н д р е е в и ч е м очень ценили Анненского", "Я и Аркадий Андреевич..."

Зачем такое соединение? Известно, что для Анненского существовала именно Екатерина Максимовна, и совершенно посторонним человеком ему представлялся Аркадий Андреевич Мухин.

Поэтому, чувствуя эту неловкость и не расспрашивая ни о чем, АА вела очень отдаленный разговор. Целью своего посещения Мухиных АА поставила установление дат стихотворений Анненского. Мухина обещала АА летом обязательно сделать это. АА вполне удовлетворена, потому что ей важно, чтобы эти даты были установлены вообще, а не чтоб они были установлены для нее, т. е. чтобы имелись у нее. Мнение АА о Мухиной - очень хорошее: АА была просто удивлена культурностью ее, тем вниманием, с каким она следит за современной литературой, она - человек другого поколения, тонкими наблюдениями, которые сказались в двух-трех случайных замечаниях во время разговора. Мухина полна желания отдать имеющиеся у нее материалы по Анненскому любому, кто занялся бы Анненским с достаточными знаниями и любовью (только не Кривичу, конечно, ибо о нем Мухина говорит с пренебрежением).

20-го или 21-го АА получила из Москвы почтой сборник стихов московского Союза поэтов и приглашение дать свои стихии для следующего выпуска. Сборник АА прочитала весь, в тот же день, и мнение ее о стихах этих - очень плохое: стихи безвкусны, неграмотны, просто плохи, а некоторые - отвратны (Зубакина, Чичерина, например). Асеева - одно неплохое. Другое - дрянь.

В первом стихе Асеева ("Курские края") очень нехорошо беспомощное подражание Пастернаку - в приеме, каким описывается дом (очеловечивание его).

22-го я получил экземпляры "Сборника стихотворений" петроградского Союза поэтов и подарил один АА. Она читала его - при мне и после. Понравилось ей второе стихотворение Лившица ("Как душно на рассвете века"). Провалы сборника - Н. Браун, И. Наппельбаум, Евг. Панфилов (да и как же о последнем сказать - ведь известно, что мальчики от девочек всегда хоть чем-нибудь да отличаются, а тот пишет: "У нас шестеренки (у мальчиков), у нас паровой молот мужествен и молод, каждый удар легок и лих. А что у них?" (у девчонок). Восхитительно!).

У Полонской - "не Пастернак ли проскакал?" (улетающий балкон), а еще сильней - гумилевское: что "людская кровь не святее изумрудного сока трав". Крайский ужасен до бездыханности. Садофьев плох и безобидно глуп - когда обижается до сих пор на обругавшего его Е. Досекина-Горбачева ("Егор Самосекин"). АА считает, что петербургский сборник все же не в пример лучше московского, потому что нет в нем таких, как в московском, провалов. Забавно, что девушки ("поэтессы") всюду хуже - значительно хуже мужчин. Сквозь чистоту поэзии и провалы АА замечает в обоих сборниках культ Пушкина. В московском трижды упоминается памятник Пушкина (неважно, что в пошлейших стихах), в петербургском - имя Пушкина проскальзывает в стихах Лившица, Рождественского (с его "Бахчисараем"), Оксенова и др. АА находит, что это очень показательно... АА видит в этом особенность переживаемой эпохи. Сейчас д о л ж е н быть культ Пушкина, так часто забывавшегося совсем недавно.

Все время занималась Пушкиным. 21 и 22 изучала все примечания (по академическому и другим изданиям Пушкина), касающиеся влияния Парни на Пушкина - для того, чтобы уяснить, что именно внес Пушкин в свои стихи, узнав Шенье, и что было уже до Шенье. К 24 мая АА сделала два подробных списка (чернилами) найденных ею за все время работы наиболее убедительных соответствий между Пушкиным и Шенье. Один список по стихам Пушкина (а в правой графе - соответствующие места Шенье); второй - наоборот - по Шенье, и соответствующие места Пушкина. В списки эти включила и все известное по исследованиям пушкинистов.

24-го АА сделала еще кой-какие открытия: например, "Пока не требует поэта" - "Hermes" (?), слово "поэтический" - с тем особым оттенком смысла, с каким его у потребляет Пушкин ("Поэтический побег", например). Это слово встречается уже не в Шенье, а в предисловии к тому Шенье (издания 1822, De la Touche'а); новый кусок в "Евгении Онегине" и др.

24-го я был у АА в Мраморном дворце, и АА показывала мне новые открытия - много, попутно, говорила о Пушкине - с восторгом и преклонением перед его гением. АА сказала, что теперь ей до конца понятно, что эпитеты "демон", "полубог" - не преувеличение, когда ими характеризуют Пушкина, что совершенно непостижна острота и глубина его таланта: уже в пятнадцатилетнем возрасте он превзошел своих учителей и предшественников, превзошел, потому что язык тех был еще скованным и громоздким...

Какую работу по преобразованию одного только языка (пусть даже если она была подсознательной, а ведь, может быть и н е подсознательной была!) Пушкин проделал - к п я т н а д ц а т и л е т н е м у в о з р а с т у!

"Мы знаем, как развиваются поэты! Блок - прекрасный поэт, а возьмите его юношеские стихи... - вода!" - воскликнула АА. - "Возьмите раннего Лермонтова - до чего плох; а ведь Лермонтов - "гений"!"

"Я считаю, - убежденно сказала АА, - что Пушкин - поэт, какому нет равного во всей мировой литературе. Он - единственный..."

Я попытался не согласиться с этим утверждением и просил АА подтвердить его...

АА подумала... И задумчиво произнесла: "Данте... Петрарка... Да... была и здесь работа такого же порядка - по преобразованию языка. Но ведь языки французский и провансальский значительно ближе...".

В 4 3/4 - звонок из Шереметевского дома: пленки (фотографии Наполеона). Ходил. Нет. Пришел в Шереметевский дом. Вышли с Пуниным. Аннушка - "провожать" - "проводить". Шли по Фонтанке к Невскому. Пунин говорил о докладе, который сейчас будет читать - о faux gothique. В аптеку - бром. У фарфорового магазина остановились (рассказ о лакее из ресторана - узнал АА по статуэтке). Пунин на углу Садовой и Невского - в трамвай. Я с АА - в магазин: купить берлинскую Ахматову для Щеголевой. Нет. Угол Садовой и Итальянской - магазин и сухари к чаю. Апельсин. Шли - зашла ко мне за Гнедичем. "La jeune Tarentine" (перевод Шенье). 1822 г. - письмо Пушкина брату (откровенен с ним был). Тарентинская дева нравится. Пушкин не мог не знать, что это перевод. Гнедича дал, взяла с собой. И взяла московского Союза поэтов сборник. Шли. Устала, нет трамваев - пешком. Навстречу Маня Рыкова. Гуковского доклад - разочарованы, что не сама АА читала. Пушкин мог себя на место Шенье ставить ("Pourtant, j'avais quelque chose l , в Михайловском"). "Никто не любил Шенье так, как я" - второе, и много - критике. Тарентинскую деву мог Пушкин знать до 1819 года - это такая же известная вещь, как "La jeune captive". Марсово поле. Купила газету. На скамейке читала, а я - Гнедича. Желтый дом плохо покрашен - уже облупился. Собаки (у Мраморного дворца) черные - люблю таких. Домой - и девочка - книгу прислали (из Баку - "Норд"). Песок сотни пудов. Крадут - а угрозыск, милиция? Как будто их и нет. У меня - стук. Письмо Л. Борисова, читал.

Тональность Шенье - Пушкин - одна (совсем разная тональность Le Brun - Пушкин).

Завтра белье покупать - на 20 рублей.

Май 1926

335. Никольский В. Идеалы Пушкина. СПб 87. (Также Христ. чт. 82, 2 стр. 487 - 537).

И. В. - Исторический Вестник.

Узнавал в мае 26 г.

Каталог Мезнера.

Стр. 338 Никольский Б. В. Поэт и читатель в лирике Пушкина. Крит. очерк. И. В. 99, 5, стр. 506 - 586 (Отд. СПб. 99 г. ч. 75).

Стр. 338 Никольский В. Идеалы Пушкина. Акт речь. Изд. третье. С приложением статей того же автора: "Жобар и Пушкин" и "Дантес-Текерен", СПб. 99 г. ц. 75 к.

Стр. 338 Никольск. Б. В. Академический Пушкин (по поводу Академ. изд.). И. В. 99 г. 7 печатается отдельн. изд.

1.06.1926

Предпоследняя глава Онегина - Le Brun (магический кристалл). Последняя - Шенье.

Звонил Пунин из-за ворот. АА волнуется.

Получила от В. К. Шилейко письмо и повестку народного суда о разводе.

Вечером (принята 8 ч. 20 м.) получила телеграмму от И. Э. Горенко, из Николаевска: "Долгое ожидание парохода".

6.06.1926

В 1914 году АА была на лекции Пяста в Тенишевском училище. В публике был Олимпов, сын Фофанова. Когда Пяст произнес имя Мандельштама, Олимпов выкрикнул: "Мандельштам - мраморная муха!". Олимпова сторожа вывели.

("Мне очень неприятно было - я первый раз в жизни видела, как "выводят" человека".)

С лекции АА отправилась в "Бродячую собаку". Сидели с молодыми людьми за столиками.

Олимпов оказался в "Бродячей Собаке". Вышел (на эстраду?) и громко крикнул: "Я и об Ахматовой хотел сказать - не только о Мандельштаме... Да мне не дали...". Воцарилось молчание. Все ожидали, что он скажет дальше... Тогда АА поднялась, подошла к одному из соседей Олимпова и громко сказала: "Предупредите вашего товарища, что я присутствую в зале... А потом пусть он говорит, что ему угодно...".

Олимпов больше ничего не сказал.

А из сидевших вместе с АА за столиком молодых людей никто не пошевельнулся, когда Олимпов заговорил об АА.

7.06.1926

"Подорожник" вышел в середине апреля 1921 года.

Надпись Артуру Лурье (приблизительно): "Артуру Сергеевичу Лурье дружески Анна Ахматова", - датирована 25 апреля 1921 года.

А во-первых, с Артуром Лурье АА не так часто виделась в то время, а во-вторых экземпляр был им куплен и только дан АА для надписания - т. е. уже был в продаже.

(АА показывала мне этот "Подорожник" 7.06.1926 в Шереметевском доме, разбирая архив.)

Сегодня получила открытку из Ревеля приблизительно такого содержания: "По поручению Сергея Владимировича обращаюсь к Вам с просьбой сообщить, не желаете ли Вы продолжить с ним переписку, или это Вам по каким-либо причинам неудобно.

Искренне уважающая Вас и поклонница Вашего таланта Елизавета Роос".

Открытка адресована на Сергиевскую, 7. Оттуда с пометой "не проживала и не проживает" (открытка адресована А. А. Ахматовой, а АА всюду жила под фамилией Шилейко) направлена на Фонтанку, 2, а оттуда в адресный стол.

Переписку... прекратившуюся лет двадцать тому назад!

С. В., студент-юрист, в 1903 г. женился на Инне А., а после ее смерти вскоре - на Коте Колесовой, жене Голлербаха (первой). По протекции отца АА служил в пароходстве на Дунае. Писал очень скверные стихи. Занимался историей литературы, в частности - Лермонтовым... Сейчас - преподает историю литературы.

Опять возмущенно говорила о Голлербахе и его подлостях.

Оглавление: том 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
том 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
© 2000- NIV