• Наши партнеры:
    Terek-live.ru - По материалам: Гамула: доволен игрой дублеров "Ростова" в матче с "Тереком".
  • Павловский Алексей: Анна Ахматова. Жизнь и творчество
    Глава 5. "Поэма без героя". Послевоенные годы

    "Поэма без героя"

    Послевоенные годы

    "Поэма без героя" создавалась на протяжении многих лет. "Первый раз она пришла ко мне в Фонтанный Дом, - пишет о ней Ахматова, - в ночь на 27 декабря 1940 г., прислав как вестника еще осенью один небольшой отрывок.

    Я не звала ее. Я даже не ждала ее в тот холодный и темный день моей последней ленинградской зимы.

    Ее появлению предшествовало несколько мелких и незначительных фактов, которые я не решаюсь назвать событиями.

    В ту ночь я написала два куска первой части ("1913 год") и "Посвящение". В начале января я почти неожиданно для себя написала "Решку", а в Ташкенте (в два приема) - "Эпилог", ставший третьей частью поэмы, и сделала несколько существенных вставок в обе первые части.

    Я посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей - моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осады.

    Их голоса я слышу и вспоминаю их отзывы теперь, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор стал для меня навсегда оправданием этой вещи".

    "Поэме без героя" Ахматова придавала принципиальное значение. Это произведение, по ее замыслу, должно было стать (и стало) своего рода синтезом важнейших тем и образов всего ее творчества. В ней нашли свое выражение некоторые новые художественные принципы, выработанные поэтессой главным образом в годы Великой Отечественной войны, и среди них главнейший - принцип неукоснительного историзма.

    Поэма начата в 1940 году. Хотя Ахматова неоднократно и очень настойчиво говорила об импровизаторском, чисто импульсивном характере своего творчества и не любила объяснять те или иные его повороты и неожиданности внешними причинами, все же 1940 год-далеко не случайная дата. Я уже говорил, что именно в этом году она многое пересматривает, в том числе и в своем прошлом (цикл стихов "В сороковом году", "Маяковский в 1913 году" и многие другие). Тогда же был в основном закончен "Реквием", писавшийся, как уже говорилось, с большими перерывами. Так или иначе, но к началу работы над поэмой Ахматова пыталась в различных формах синтезировать большие пласты эпохи. В ее творчество входило историческое понятие Времени:

    Меня, как реку,
    Суровая эпоха повернула...
    Северные элегии

    В "Поэме без героя" она возвращается далеко назад: время действия ее произведения-1913 год. Он назван в поэме "последним", и это верно: он действительно был последним мирным (перед войной) годом романовской империи, отметившей тогда свое трехсотлетие. Празднично и пышно убранный фасад государственного здания тщательно и затейливо маскировал неотвратимо приближавшийся конец. Из ранней лирики Ахматовой мы помним, что неясный тогда для нее подземный гул уже тревожил ее поэтическое сознание и вносил в стихи мотивы приближающейся катастрофы, всеобщей гибели и мрака. Этот смятенный, глубоко тревожный и мрачный облик "последнего года" Ахматова перенесла и в свою поэму:

    Крик петуший нам только снится,
    За окошком Нева дымится,
    Ночь бездонна и длится, длится -
    Петербургская чертовня...
    В черном небе звезды не видно,
    Гибель где-то здесь, очевидно,
    Но беспечна, пряна, бесстыдна
    Маскарадная болтовня...
    Поэма без героя

    Разница в самой инструментовке эпохи огромна. В "Вечере", "Четках" и "Белой стае" Ахматова смотрела на происходящее изнутри. Теперь же она воспроизводит канувшую в пропасть эпоху как ее свидетель и судья. Стих резко отстранен от изображаемого явственной нотой сарказма и издевки - такой ноты ее ранняя лирика, за исключением, может быть, нескольких мест из "Белой стаи", почти не знала.

    Я забыла ваши уроки,
    Краснобаи и лжепророки!..
    Поэма без героя

    Таких уничтожающих характеристик в поэме немало. Недаром именно эта сторона произведения вызвала обидчивые нарекания со стороны тех, кто счел возможным узнать себя в том или ином изображенном Ахматовой облике. "... Их обвинения, - писала она, - сформулировал в Ташкенте X., когда он сказал, что я свожу какие-то старые счеты с эпохой (10-е годы) и с людьми, которых или уже нет или которые не могут мне ответить".

    Ахматова права: она, конечно, не сводит счетов, что было бы слишком мелко и странно для поэмы такого типа, но она, безусловно, судит эпоху - бескомпромиссно и жестко, как она того и заслуживала.

    Чего стоит, с этой точки зрения, хотя бы тот факт, что все герои "Поэмы без героя" - ряженые. Перед нами маскарад, карнавал, лица без лиц, одни лишь тени, одни лишь названия, не соответствующие своим прямым смыслам. Но ряженой, маскарадной, призрачной была ведь и сама эпоха 1913 года - с Распутиным, с эпидемиями самоубийств, с предчувствиями конца, оправдывавшими любое кощунство... Безошибочное художественное чутье продиктовало Ахматовой именно этот сюжет: вереница маскарадных лиц и в центре - самоубийца. Перед нами развертывается карнавал, но за галереей потешных лиц неотступно маячит тень трагедии, подлинная кровь и подлинная смерть. Какою же ценой оплачен этот трагический фарс? Ахматова отвечает прямо: ценой совести. И в сущности ее поэма есть Поэма Совести.

    В самом деле, в центре всего произведения находится, как известно, хорошо знакомая старым петербуржцам история несчастной любви юного поэта, двадцатилетнего драгуна к известной в те годы актрисе Суворинского театра Ольге Афанасьевне Глебовой-Судейкиной. В поэме она выведена под именем Путаницы-Психеи. Этот странный маскарадный псевдоним связан с двумя ролями, которые Глебова-Судейкина исполняла в те годы, играя в пьесах Юрия Беляева "Псиша" и "Путаница". Ахматова и прежде, еще до "Поэмы без героя", не однажды писала о ней: эта женщина, известная актриса и петербургская красавица, привлекала ее внимание сочетанием красоты и гибельности. "Пряная эпоха 1913 года", с ее отчаянностью, распутством и разлитым в воздухе ощущением конца, эта эпоха как бы сконцентрировалась и в образе Путаницы-Психеи, и в истории, которая приключилась с ее возлюбленным.

    Об этом хорошо написал К. Чуковский:

    "... ясно, что, как и другие герои поэмы, Путаница-Психея не столько конкретная личность, сколько широко обобщенный типический образ петербургской женщины тех лет. В этом образе сведены воедино черты многих современниц Ахматовой... Если бы даже этого случая не было (а мы, старожилы, хорошо его помним), все же поэма не могла бы без него обойтись, так как были тысячи подобных. Юный поэт, двадцатилетний драгун, подсмотрел как-то ночью, что "петербургская кукла, актерка", в которую он был исступленно влюблен, воротилась домой не одна, и, недолго думая, в ту же минуту пустил себе пулю в лоб перед самой дверью, за которой она заперлась со своим более счастливым возлюбленным:

    Сколько гибелей шло к поэту,
    Глупый мальчик, он выбрал эту.
    Первых он не стерпел обид.
    Он не знал, на каком пороге
    Он стоит и какой дороги
    Перед ним откроется вид...
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Не в проклятых Мазурских болотах,
    Не на синих Карпатских высотах...
    Он - на твой порог!
    Поперек.
    Да простит тебя бог!..
    Поэма без героя

    Гибелей, - продолжал К. Чуковский, - действигельно шло к нему много: через восемь месяцев разразилась война. Но и накануне войны (Ахматова это очень верно почувствовала) все жили под знаком гибели, и здесь еще одна заметная черта той эпохи: вспомним хотя бы, какую роль играет предчувствие гибели и даже, я сказал бы, жажда гибели в тогдашних письмах, стихах, дневниках, разговорах Блока.

    Все повествование Ахматовой от первой строки до последней проникнуто этим апокалипсическим "чувством конца"...

    ... Этот пафос предчувствия неминуемой гибели передан в поэме могучими средствами лирики..."43.

    Поэма состоит из трех неравнозначных и по-разному написанных частей: "Петербургская повесть" ("1913 год"), "Решка" и "Эпилог". Ей предпослано также несколько посвящений, относящихся к различным годам и намекающих на основные темы всего произведения.

    К. Чуковский прав, говоря о могучих средствах лирики, с помощью которых создана поэма. При всем том, что в основе ее лежит неукоснительно проведенный принцип историзма, что истинным, хотя и не названным героем ее является Эпоха и, следовательно, поэма может быть отнесена к произведениям эпического облика, все же Ахматова и здесь остается преимущественно, а зачастую и исключительно лириком.

    Некоторые характернейшие особенности ее лирической манеры сохранены в поэме полностью. Как и в своей любовной лирике, она широко использует, например, излюбленные приемы недоговоренности, размытости и как бы зыбкой пунктирности всего повествования, то и дело погружающегося в полутаинственный, пронизанный личными ассоциациями и нервно пульсирующий подтекст, рассчитанный на читательскую душевную отзывчивость и догадку. В "Решке", посвященной главным образом авторским размышлениям о самой поэме, о ее значении и смысле, она пишет:

    Но сознаюсь, что применила
    Симпатические чернила,
    Я зеркальным письмом пишу,
    И другой мне дороги нету, -
    Чудом я набрела на эту
    И расстаться с ней не спешу.
    Поэма без героя

    По первому впечатлению поэма представляется странно-прихотливой игрой воображения, где твердая, будничная, материальная явь причудливо смешивается с гротескными, полубредовыми видениями, обрывками снов, скачками воспоминаний, смещениями времен и эпох, где многое призрачно и неожиданно зловеще. Общий колорит поэмы вызывает в памяти создававшийся одновременно с нею "Пролог" ("Сон во сне"), в частности то его место, где говорится:

    Пусть разольется в зловещей судьбе
    Алая пена.
    Из трагедии "Пролог, или Сон во сне"

    В первом же посвящении к "Поэме без героя" звучит шопеновский, похоронный марш, он задает тон всему дальнейшему развитию сюжета. Блоковская тема Судьбы, тяжелым командорским шагом проходящая по всем трем частям, инструментована Ахматовой в резко прерывистых, галопирующих и диссонирующих тонах: чистая и высокая трагическая нота, то и дело перебивается шумом и гамом "дьявольской арлекинады", топотом и громом странного, словно движимого музыкой Стравинского новогоднего карнавала призраков, явившихся из давно исчезнувшего и позабытого 1913 года44.

    Из портретной рамы выходит и смешивается с гостями Путаница-Психея. Взбегает по плоским ступеням лестницы "драгунский Пьеро" - тот, двадцатилетний, которому суждено застрелиться. Тут же возникает облик Блока, его таинственное лицо -

    Плоть, почти что ставшая духом,
    И античный локон над ухом -
    Все таинственно в пришельце.
    Это он в переполненном зале
    Слал ту черную розу в бокале...
    Поэма без героя

    Неожиданно и громко, по российскому бездорожью, под черным январским небом звучит голос Шаляпина -

    Будто эхо горного грома, -
    Наша слава и торжество!
    Он сердца наполняет дрожью
    И несется по бездорожью
    Над страной, вскормившей его...
    Поэма без героя

    Так, отдельными точно и скупо воссозданными деталями рисует Ахматова далекий 1913 год. Нельзя не отдать должного выразительной рельефности этих зарисовок - ушедшего быта, людей, привычек:

    "Уверяю, это не ново...
    Вы дитя, синьор Казанова..."
    "На Исакьевской ровно в шесть..."
    "Как-нибудь побредем по мраку,
    Мы отсюда еще в "Собаку"...
    "Вы отсюда куда?"
    - "Бог весть!"
    Поэма без героя

    В каждой из строф поэмы Ахматова словно неким острым лучом памяти, скользящим по кромешной тьме прошлого, выхватывает и делает видимым тот или иной кусок исчезнувшего пространства - во всей его реальной достоверности и почти фотографической точности:

    А вокруг старый город Питер,
    Что народу бока повытер
    (Как тогда народ говорил), -
    В гривах, сбруях, в мучных обозах,
    В размалеванных чайных розах
    И под тучей вороньих крыл...
    Поэма без героя

    Город возникает в ее произведении в разных обличьях и с разных точек зрения. Наряду с только что процитированным куском, где перед нами площадной, простонародный Питер, в поэме существует и другой город - город соборов, дворцов и театров; но есть еще и третий - его облик неуловим и текуч, но в нем словно сконцентрировался дух тревоги и бунтарства, предчувствия перемен и острого беспокойства, как бы некоей дрожи, пронизывающей здания, мосты, души людей и даже самый воздух, мечущийся между Невой и заливом. Этот третий облик города, мятущийся, беспокойный и тревожный, является наиглавнейшим у Ахматовой. Он легко и органично "вписывается" в ее поэму, главным архитектоническим принципом которой является, как это ни парадоксально, именно дисгармоничность, субъективная смещенность всех пропорций и привычных фабульных устоев.

    Ветер рвал со стены афиши,
    Дым плясал вприсядку на крыше,
    И кладбищем пахла сирень.
    И, царицей Авдотьей заклятый,
    Достоевский и бесноватый
    Город в свой уходил туман.
    И выглядывал вновь из мрака
    Старый питерщик и гуляка!
    Как пред казнью бил барабан...
    Поэма без героя

    В нагнетании тревоги, смятенности и катастрофичности Ахматова очень настойчива и целеустремленна. В сущности все ее произведение насквозь пронизано и дышит чувством беспокойства и неотвратимо приближающейся развязки:

    Все уже на местах, кто надо.
    Пятым актом из Летнего сада
    Веет...
    Поэма без героя

    Но вернемся к главному событию поэмы - к карнавалу призраков. Почему понадобилось художнику именно этот новогодний эпизод, происходящий как бы во сне или в бреду, эпизод-галлюцинацию сделать основным стержнем произведения? Тут не надо забывать того определяющего обстоятельства, что все это фантасмагорическое создание Ахматовой является Поэмой Памяти или, еще точнее, Поэмой Совести. Когда-то она писала в одном из своих стихотворений:

    Одни глядятся в ласковые взоры,
    Другие пьют до солнечных лучей,
    А я всю ночь веду переговоры
    С неукротимой совестью своей.
    Я говорю: "Твое несу я бремя,
    Тяжелое, ты знаешь, сколько лет".
    Но для нее не существует время,
    И для нее пространства в мире нет,
    И снова черный масляничный вечер,
    Зловещий парк, неспешный бег коня.
    И полный счастья и веселья ветер,
    С небесных круч слетевший на меня.
    А надо мной спокойный и двурогий
    Стоит свидетель... о, туда, туда,
    По древней подкапризовой дороге,
    Где лебеди и мертвая вода.
    Одни глядятся в ласковые взоры…

    "Неукротимая совесть", являющаяся главным психологическим содержанием многих и многих произведений Ахматовой, в "Поэме без героя" организовала все действие, весь смысл и все внутренние повороты произведения. Да, она должна была написать эту поэму: взыскующая совесть, напоминающая муки героев Достоевского, и острая от несовершенств мира, переходящая в кошмары гоголевская боль - все это было ей свойственно в высочайшей степени.

    Впервые с большой резкостью эта особенность психологического склада Ахматовой проявилась, как мы это уже видели, в "Белой стае", но впоследствии она все усиливалась и усиливалась, переходя иногда в крик отчаяния и нестерпимого страдания. Большое мужество и сила воли придавали нравственным исканиям поэтессы отпечаток своеобразной торжественности и едва ли не библейского проповедничества. В ее любовной лирике это, в частности, выражалось в том отсутствии компромиссности, о котором мы уже говорили. Любовное чувство, как правило, горело у нее бурно, катастрофично, на самых высоких и остро ранящих гребнях душевного бытия.

    В "Поэме без героя" Ахматова идет в этом отношении еще дальше: она не только решается взять на себя грехи и невыполненные обязательства собственной заблуждавшейся молодости, воскрешенной ею вместе с 1913 годом, но считает себя обязанной "платить по счетам" и от имени тех, с кем когда-то соединяли ее время и обстоятельства. Этим и объясняется многозеркальность композиции поэмы.

    Единичная, индивидуальная судьба Автора, который ведет все повествование, входит на наших глазах во множество других судеб, иных, уже исчезнувших существовании, человеческих историй и поступков. Она объединяет себя со всеми, оставаясь самой собой, она судит всех, но в то же время судит и себя. "Долина Иосафата" (место Страшного Суда), которую она однажды упоминает, раскинулась, в сущности, в ее собственной душе, и великие толпы грешников уже столпились в ней в ожидании скорбного сигнала, который она сама же должна дать и которому сама же должна будет повиноваться.

    В стремлении взять на себя грехи мира - величие художественной и нравственной позиции Ахматовой. Но в этом величии много подлинной скорби, страха и человечности; в нем нет ни капли самовозвышения, избранничества или самоуслаждающейся жертвенности:

    И сама я была не рада,
    Этой адской арлекинады
    Издалека заслышав вой.
    Все надеялась я, что мимо
    Белой залы, как клочья дыма,
    Пронесется сквозь сумрак хвои.
    Поэма без героя
    Не случайно она спрашивает себя:
    Разве я других виноватей?..

    Но тут возникает сошедший из портретной рамы живой и нарядный, блистательный и свежий, греховный и наивный, ничего не знающий о будущем образ Путаницы-Психеи. Судя по всему (а также и по предшествующим стихам), Ахматова особенно тесно ассоциировала свою молодость с юной Глебовой-Судейкиной. Ее грешная, эгоистически безотчетная, не заглядывающая ни назад, ни вперед жизнь становится в поэме олицетворением жизни многих из того круга, к какому принадлежала и Ахматова. Она увидела в ней типичность, всеобщность, ту жизненную и художественную многозначность, которые придают индивидуальной судьбе своего рода нарицательность. Для Ахматовой, например, важно даже то, что Глебова-Судейкина "актерка", что она, следовательно, лицедейка, что ее собственное внутреннее характерное естество как бы отсутствует: это человек-роль, некий персонаж безымянной драмы без героев. Карнавал призраков, вваливающихся к Автору новогодней ночью, - это ведь тоже толпа лицедеев.

    Все они наряжены.

    ... Фаустом, тот Дон-Жуаном,
    Дапертутто1*, Иоканааном2*,
    Самый скромный - северным Гланом3*
    Иль убийцею Дорианом4*...
    . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    И мохнатый и рыжий кто-то
    Козлоногую5* приволок.

    Все - относительно, нет ничего настоящего, подлинного и устойчивого. Какой, например, год собрались встретить пришедшие к Автору потусторонние гости и он сам? Гости, по-видимому, собрались встретить, как и встречали уже когда-то, год 1913-й, а Автор в замешательстве и испуге понимает, что наступает 1941-й. Время действия поэмы, таким образом, раздваивается, оно словно бы исчезает - как в книге одного из библейских пророков; в какой-то момент поэма останавливается, она застывает и как бы повисает в некоем странном, призрачном инобытии - вне времени и пространства.

    Только зеркало зеркалу снится,
    Тишина тишину сторожит...
    . . . . . . . . . . . . . . . . .
    И проходят десятилетья,
    Войны, смерти, рожденья...

    В ней появляются строфы, до времени, из-за цензуры, закодированные точками. Читатели поэмы (впрочем, немногочисленные) не предполагали, что эти строфы, состоящие из точек, означают пропуски, и были склонны видеть здесь художественный прием, означающий исчезновение времени в никуда, что в какой-то степени даже соответствовало общей символике поэмы45.

    Странные и прихотливые перемежения времен, когда эпоха предстает внутреннему взору, как в геологическом сбросе, где видны сразу все вековые напластования, необходимы Ахматовой для того, чтобы свободно и наглядно соединять прошедшее с будущим, чтобы сталкивать между собой причины и результаты, истоки и следствия:

    Как в прошедшем грядущее зреет,
    Так в грядущем прошлое тлеет -
    Страшный праздник мертвой листвы...

    Эти строчки, написанные с чеканностью формулы, могут быть ключом к "Поэме без героя". Карнавал призраков, врывающихся в грядущее, то есть в сорок первый год, и есть та мертвая листва, что шелестит под ногами и делает неловкой и медленной, сегодняшнюю походку. Жизнь обрастает мертвой листвой, от нее нужно освобождаться, сжигать ее, убирать с дороги, но иногда небесполезно бывает и внимательно приглядеться к знакомому рисунку опавших листьев, чтобы, как на позабытом гороскопе, заново прочитать уже свершившуюся судьбу.

    Поэтесса внимательно вглядывается в хорошо знакомую ей когда-то эпоху. В этих местах на смену призрачному кружению мертвецов, балу метелей, стуку костей, оплывающим свечам и медленно гаснущим новогодним хрусталям, украшающим пустой праздничный стол, на смену всей этой "петербургской чертовне", галлюцинациям и бредам приходят четкие, как литография, словно прорисованные Остроумовой-Лебедевой, пейзажи живого, исторического Петербурга. Мы уже видели, что Ахматова очень точна в передаче его различных обликов. Своеобразие ее поэмы заключается в парадоксальном сосуществовании в рамках одного произведения двух противоположных планов: один - исторический, четкий, материальный, другой - идущий от гротескности Гоголя, помноженной на петербургские видения Андрея Белого...

    Странным образом это сосуществование, казалось бы, взаимоисключающих методов образного воспроизведения не придает поэме разностильности, художественного разнобоя. Разгадку этого странного явления, этой своеобразной дисгармонической гармонии, этой неустойчивой устойчивости следует, по-видимому, искать в целеустремленности поэтической идеи, положенной в основание всей постройки. Блуждания памяти, подталкиваемые чисто субъективными толчками, естественно, не могут быть планомерно расчерченными и наперед рассчитанными. Поэма и писалась, как известно, с большими перерывами, в краткие, но интенсивные, почти мучительные по своей напряженности периоды. Ахматова сравнивала эти моменты творческого возвращения к тексту поэмы с припадками какой-то болезни, которая как начиналась, так и кончалась стихийно и внезапно:

    Я пила ее в капле каждой
    И, бесовскою черною жаждой
    Одержима, не знала, как
    Мне расправиться с бесноватой:
    Я грозила ей Звездной Палатой
    И гнала на родной чердак -
    В темноту...

    Импровизаторский дар поэтессы, столь ясно сказавшийся в ее лирике, выступил в "Поэме без героя" еще более отчетливо. Она начинала и кончала ее несколько раз, но поэма продолжала ветвиться, обрастать подробностями, появлялись новые строфы, изменялись старые. Можно сказать, что "Поэма без героя" сделалась спутником всего последнего периода жизни Ахматовой, фиксацией ее внутренней, ежедневной, подспудной и не всегда видимой душевной работы. Когда отдельные этапы этой работы приходили в ясность или завершались, вновь возникала, казалось бы, уже законченная, поэма. Она сделалась для Ахматовой своего рода дневником, но дневником совершенно особенным: в нем записи сегодняшнего состояния неизменно обращались в прошлое. Это дневник-мемуары: сегодняшний день присутствует здесь на тех же основаниях, что и день давно исчезнувший, история соперничает с современностью, а современность судит и взвешивает историю.

    Такая манера имеет, конечно, и свои серьезные недостатки. В частности, элемент субъективности, всегда чрезвычайно сильный у Ахматовой, в этой поэме нередко становится препятствием между автором и читателем. Дело в том, что некоторые ситуации, эпизоды, взаимоотношения и ассоциации бывают у нее преднамеренно непроясненными, как бы закодированными и зашифрованными; но если в лаконичном лирическом стихотворении многозначительная пунктирность чувства прежде почти не создавала затрудненности читательского восприятия, так как речь всегда шло о конкретном выражении общечеловеческой эмоции, то в "Поэме без героя", охватывающей большие временные пространства и сложные совмещенные эпохи, закодированность конкретных поводов и туманность фабульных узлов представляет известную, а иногда и вряд ли преодолимую трудность. Прихотливое течение поэмы требует необходимых исторических комментариев, конкретных экскурсов в прошлое, знания лиц и обстановки.

    Современникам Ахматовой восприятие ее поэмы облегчено хотя бы тем, что они пережили описываемую ею эпоху биографически; ее намеки, полутолкования и некоторые детали могут быть в таком случае поняты с полуслова. Недаром К. Чуковский в уже цитированной мною статье "Читая Ахматову" пишет: "Уверенной кистью Ахматова изображает ту зиму, которая так живо вспоминается мне, как одному из немногих ее современников, доживших до настоящего дня; И почти все из того, что младшему поколению читателей может показаться непонятным и даже, загадочным, для меня, как и для других стариков петербуржцев, не требует никаких комментариев...".

    Но для "младшего поколения читателей" поэма в некоторых своих местах, особенно в первой части, создает определенные трудности. Сама Ахматова в полупародийных "Примечаниях" писала: "... тем же, кто не знает некоторых петербургских обстоятельств, поэма будет непонятна и незанимательна". Конечно, это замечание не совсем справедливо. Можно не знать, что за Путаницей-Психеей скрывается Ольга Афанасьевна Глебова-Судейкина и что ей было до поэмы посвящено несколько стихотворений; можно не знать, да и вряд ли это важно, что за молодым влюбленным, покончившим с собой, скрывается Всеволод Князев; можно не догадаться, наконец,, и о некоторых знаменитых современниках, не названных Ахматовой по именам, но присутствующих в поэме, - и все же общий смысл произведения безусловно будет воспринят читателем, хотя бы при помощи той страстной, трагической музыки, которой напоены все строфы ее нервного, порывистого творения, создающего почти слуховое ощущение некоей музыкальной снежной вьюги, оплакивающей несчастные судьбы, сглаживающей могилы и хрипло трубящей в подъятые к белесому небу блоковские трубы возмездия.

    Ахматова, по-видимому, и сама во многом полагалась на гипнотическую силу чисто музыкальной природы своего произведения. "Поэма без героя" - это литературная симфония, включающая в себя множество голосов и инструментов, среди которых авторский голос то теряется, то берет на себя обязанности античного хора; главная тема, однако, проведена с неукоснительной последовательностью - это диссонирующий мотив мятущейся, трагической, преступно праздной и эгоистической эпохи, для которой наступило возмездие. Карнавал призраков, не слышащих стука собственных костей, мертвецы, веселящиеся на краю разрытых могил, которых они не видят, канкан в Долине Иосафата, - что может быть страшнее и убийственнее, чем эта характеристика последнего мирного года романовской империи!

    Но Ахматова впала бы в односторонность и в несправедливость по отношению к описываемым ею временам, если бы ограничила себя лишь одной сферой изображения. Она была бы несправедлива, во-первых, по отношению к собственной молодости. Как бы сурово и резко ни судить эпоху, в которой пришлось некогда жить, она была, кроме того, еще несобственной юностью, ошибавшейся и грешившей, но в то же время радовавшейся тогдашнему солнцу, любившей и мечтавшей:

    Сплю -
    мне снится молодость наша…

    Потому-то и берет она на себя грехи, ошибки и промахи Путаницы-Психеи, и при всем нынешнем понимании ужасного смысла приключившейся некогда кровавой любовной истории, которой нет и не может быть прощения, она все же относится к жизнелюбивой и грешной красавице 1913 года с нежностью и даже как бы с некоторой завистью к ее красоте и легкости:

    Ты ли, Путаница-Психея,
    Черно-белым веером вея,
    Наклоняешься надо мной,
    Хочешь мне сказать по секрету,
    Что уже миновала Лету
    И иною дышишь весной.
    Не диктуй мне, сама я слышу:
    Теплый ливень уперся в крышу,
    Шепоточек слышу в плюще.
    Кто-то маленький жить собрался,
    Зеленел, пушился, старался
    Завтра в новом блеснуть плаще...

    Это одна из самых нежных, чистых и редкостных по своей трогательности мелодий в сумрачной и суровой "Поэме без героя". Ахматова, судя по этой вырвавшейся трепетно-сердечной ноте, осуждая эпоху, жалеет и любит человека.

    Сплю -
    она одна надо мною, -
    Ту, что люди зовут весною,
    Одиночеством я зову.
    Сплю -
    Мне снится молодость наша,
    Та, его миновавшая чаша;
    Я ее тебе наяву,
    Если хочешь, отдам на память,
    Словно в глине чистое пламя
    Иль подснежник в могильном рву.

    Тема, посвященная в "Поэме без героя" Путанице-Психее, и впрямь напоминает по своей нежности, изяществу и лиризму этот первый весенний цветок петербургского севера. Его нежно-белые лепестки, возникшие среди смертельной вьюги, бушующей во всех строфах поэмы, Ахматова не случайно бережно вынесла за холодные стены своей поэмы, в "Посвящение", дальше от злого посвиста метелей, мелькания чертей, призраков и скоморохов. Ахматова не снимает вины со своей героини, не оправдывает ее, но лежащий на ее душе груз она делит поровну,- так велит совесть. Обращаясь к Путанице-Психее (уже в поэме, а не в "Посвящении"), она пишет:

    Ты сбежала сюда с портрета,
    И пустая рама до света
    На стене тебя будет ждать...
    . . . . . . . . . . . . . . . . .
    На щеках твоих алые пятна:
    Шла бы ты в полотно обратно;
    Ведь сегодня такая ночь,
    Когда надо платить по счету...
    А дурманящую дремоту
    Мне трудней, чем смерть, превозмочь.
    Ты в Россию пришла ниоткуда,
    О мое белокурое чудо,
    Коломбина десятых годов!
    Что глядишь ты так смутно и зорко,
    Петербургская кукла, актерка,
    Ты - один из моих двойников.
    К прочим титулам надо и этот
    Приписать...

    По существу это провозглашение ответственности за свое время. В этом отношении Ахматова яростно и принципиально спорит с безответственностью, с цинизмом, с моральной опустошенностью определенного круга людей, которые были современниками ее молодости и которых она называет лжепророками и краснобаями. Это - те,

    Кто над мертвым со мною не плачет,
    Кто не знает, что совесть значит
    И зачем существует она...

    Историзм мышления, неоднократно упоминавшийся применительно к Ахматовой последних лет, возник, развился и упрочился из чистого и всегда интенсивно и бурно бившего у Ахматовой родника совести. Оглядываясь на свою жизнь, она не могла не ощутить, что так называемое Время, составляющее в конце концов Историю Народа, формирующее облик государственности, а также своеобразие и плотность национальной культуры, представляет собой реальное взаимодействие событий, поступков и многообразных душевных жестов, не пропадающих бесследно, а остающихся. незримо существовать в каждом из следующих дней.

    Поэма, как сказано, состоит из трех частей. Главный духовный и словесный поединок с "эпохой 1913 года" происходит в первой части, которая так и называется "1913 год (Петербургская повесть)". Вторая часть, имеющая подзаголовок "Интермеццо", является своего рода музыкальным антрактом, разъединяющим полуреальность 1913 года и вполне реальные годы войны, изображенные в "Эпилоге". Последний написан в 1942 году в Ташкенте под непосредственным впечатлением от военной грозы, разыгравшейся на российских просторах.

    Все, что сказано в Первой части
    О любви, измене и страсти,
    Сбросил с крыльев свободный стих, -

    говорит поэтесса. Призрачный мир "Петербургской повести" в "Эпилоге" бесследно и навсегда исчезает:

    И стоит мой Город зашитый...
    Тяжелы могильные плиты
    На бессонных очах твоих...

    Перед нами - лето и осень 1941 года. В блокадные годы погибли сотни тысяч ленинградцев. Ахматова, застала лишь самое начало блокады:

    Ты, крамольный, опальный, милый,
    Побледнел, помертвел, затих...

    В горьких, омытых слезами и проникнутых великой горечью строфах "Эпилога" она описывает разлучение с Городом, длинный, скорбный путь в эвакуацию и картины страдающей земли, сжимающейся к востоку, уходящей к Уралу, к Каме, к югу, чтобы набраться сил и прянуть обратно - на запад. Всегда любившая в своем творчестве образы теней, отзвучавших шагов и вообще все то, что незримо как бы остается после человека и события в воздухе эпохи, она многократно варьирует в "Эпилоге" мотив внутреннего родства с Городом. Уезжая и оплакивая его, она оставляет в нем большую часть собственной жизни, и эта часть, по ее представлениям, не может быть отторгнута ни от площадей, неоднократно воспетых ее голосом, ни от улиц, бывших свидетелями ее далеких драм, ни от ажурных решеток, окаймляющих его каналы...

    Тень моя на стенах твоих,
    Отраженье мое в каналах,
    Звук шагов в эрмитажных залах,
    Где со мною мой друг бродил,
    И на старом Волковом поле,
    Где могу я рыдать на воле
    Над безмолвием братских могил...
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Мне казалось, за мной ты гнался,
    Ты, что там погибать остался
    В блеске шпилей, в отблеске вод.
    Не дождался желанных вестниц...
    Над тобой - лишь твоих прелестниц,
    Белых ноченек хоровод...

    Тяжелое предчувствие великих жертв томит и терзает душу поэта в томительном по своему тону, стенающем и скорбящем "Эпилоге". В обращении "Моему городу" Ахматова пишет о мрачном, кровавом Марсе, взошедшем летом сорок первого года на блеклом ленинградском небе как символ и предвестие грядущей беды; знаменитый, много раз воспетый ею старый клен у Фонтанного Дома, где она жила многие годы и откуда уехала в эвакуацию, тянет к ней просящую и содрогающуюся черную, лишенную ветвей, обугленную руку... Эта трагическая, лаконично и экспрессивно сыгранная к "Эпилогу" увертюра создает скорбно-возвышенное настроение, внутренне подготавливающее читателя к неминуемым тяжким бедам и кровавым испытаниям:

    Нас несчастие не минует,
    И кукушка не закукует
    В опаленных наших лесах...

    В одной из строф неожиданно возникает мотив "Реквиема" - это невольное воспоминание о других, тоже по-своему тяжких и кровавых испытаниях, легших на душу современников, вступивших в войну:

    И уже предо мною прямо
    Леденела и стыла Кама,
    И "Quo vadis?"46 - кто-то сказал,
    Но не дал шевельнуть устами,
    Как тоннелями и мостами
    Загремел сумасшедший Урал...
    И открылась мне та дорога,
    По которой ушло так много,
    По которой сына везли,
    И был долог путь погребальный
    Средь торжественной и хрустальной
    Тишины Сибирской земли...

    Это тяжелое, скользнувшее по сердцу мрачной тенью воспоминание тоже необходимо в "Поэме без героя", с ее охватом разновременных исторических пластов.

    В "Эпилоге" существовали также строки, которые долго не могли быть опубликованы и появились в печати лишь в 1989 году. В них возникает образ Матери из "Реквиема". В "Поэме без героя", соответственно ее поэтике, он, однако, странно раздвоился, намекая на то, что это скорее Душа Матери, отправившаяся с берегов Невы, из-под тюремной стены, на поиски Сына в Сибири.

    А за проволокой колючей,
    В самом сердце тайги дремучей
    Я не знаю, который год,
    Ставший горстью "лагерной пыли",
    Ставший сказкой из страшной были,
    Мой двойник на допрос идет.
    А потом он идет с допроса,
    Двум посланцам Девки Безносой
    Суждено охранять его.
    И я слышу даже отсюда -
    Неужели это не чудо! -
    Звуки голоса своего...
    За себя я заплатила
    Чистоганом,
    Ровно десять лет ходила
    Под наганом.
    Ни налево, ни направо
    Не глядела,
    А за мной худая слава
    Шелестела47.

    Тема "Реквиема" развивается, как уже упоминалось, и в тех местах "Поэмы без героя", которые долгое время были представлены "строфами из точек". Сейчас эти закодированные строфы, вызывавшие недоумение читателей и порой заставлявшие трактовать их как своеобразное графическое изображение соскальзывания в "ничто", опубликованы. После Х строфы ("Видят все, по какому краю...") следуют строфы, отмеченные в новом издании дополнительным буквенным указанием.

    Вот эти строфы:

    Ха
    Торжествами гражданской смерти
    Я по горло сыта. Поверьте,
    Вижу их, что ни ночь, во сне.
    Отлученною быть от ложа
    И стола - пустяки! Но негоже
    Выносить, что досталось мне.

    Хб
    Ты спроси у моих современниц,
    Каторжанок, "стопятниц", пленниц,
    И тебе порасскажем мы,
    Как в беспамятном жили страхе,
    Как растили детей для плахи,
    Для застенка и для тюрьмы.

    Хв
    Посинелые стиснув губы,
    Обезумевшие Гекубы
    И Кассандры из Чухломы,
    Загремим мы безмолвным хором,
    Мы, увенчанные позором:
    "По ту сторону ада мы".

    Приведя в канун 1941 года далекий 1913-й (в первой части), Ахматова не могла, конечно, предполагать, что и этот, сорок первый год станет в своем роде тоже "последним", что он останется в памяти людей символом тяжких военных испытаний, легших на плечи народа. "Поэма без героя" могла бы закончиться, как это и мнилось поэтессе, "Петербургской повестью" - ведь в ней были уже подведены все основные итоги, совершена переоценка былых ценностей и состоялся тот разговор с "неукротимой совестью", который она вела и во многих других стихах предвоенных лет... "Эпилог" продиктовала сама война, и это еще раз говорит об импровизаторском характере всей поэмы, о том, что она двигалась не расчерченным наперед планом, а внутренними произвольными толчками душевной работы, обусловленной течением самого Времени.

    В "Петербургской повести" перед нами, как помним, возникали в изображении Ахматовой две России и несколько разных Петербургов. Та пряная, бесстыдная, порочная, самоуслаждающаяся и самоуверенная эпоха, которую она сравнила с мертвой листвой, безжизненно шуршащей под ногами современников, - эта эпоха начисто исчерпала себя, ушла в небытие, исчезла. Характерно и символично, что в "Эпилоге" нет даже намека на ее былое существование. Для того великого, всенародного испытания, которое началось с трагического лета сорок первого года, она оказалась ненужной, бесполезной, как бы никогда не существовавшей:

    От того, что сделалось прахом,
    Не сраженная смертным страхом
    И отмщения зная срок,
    Опустивши глаза сухие
    И сжимая уста, Россия
    В это время шла на восток48.

    В этой строфе, не сразу давшейся (были и другие ее варианты), Ахматова достигла своеобразной лирической монументальности. Образ Времени, бывший главным в ее поэме с самого начала, но в иных местах перемежавшийся и зыбкий, неустойчивый и субъективный, здесь материализовался до осязаемой плотности монументальной скульптуры. Строфа поразительна по своей емкости, объемности и содержательности: в ней, в сущности, сказано едва ли не все о тех первых летне-осенних месяцах сорок первого года, когда бесслезная и скорбная, взыскующая мести и преисполненная внутреннего мужества страна шла на восток собирать свою силу. Ахматова дальше пишет:

    И себе же самой навстречу
    Непреклонно в грозную сечу,
    Как из зеркала наяву,
    Ураганом - с Урала, с Алтая,
    Долгу верная, молодая,
    Шла Россия спасать Москву
    Прежде поэма кончалась так:
    А за мною, тайной сверкая
    И назвавши себя "Седьмая"49,
    На неслыханный мчалась пир...
    Притворившись нотной тетрадкой,
    Знаменитая ленинградка
    Возвращалась в родной эфир.

    Как видим, в "Эпилоге" сказано о многом: и о молодости страны, едва насчитавшей в тот год двадцать четыре года своей новой государственности, и об урагане, который двигался из ее глуби на помощь трехтысяче верстному изнемогавшему фронту, и об этих двух движениях, шедших навстречу друг другу, - с запада на восток и с востока на запад, а также о репрессиях и лагерях ("А за проволокой колючей..."). Движение воюющей России на восток, а затем на запад было, в представлении Ахматовой, как бы зеркально одинаково, потому что и та Россия, что шла на восток, и та, что шла обратно, были внутренне,. по существу одинаково сильны в равной мере непреклонны, мстительны и прекрасны, они смотрели в глаза друг другу без упрека и с надеждой... И сама она собственное движение на восток тоже увидела и запечатлела в "Эпилоге" зеркально отраженным: ей навстречу возвращалась в родной эфир, "притворившись нотной тетрадкой", знаменитая Седьмая симфония Д. Шостаковича. Создававшаяся в те же осенние месяцы, что и "Эпилог" Ахматовой, симфония в это время была уже почти готова, во всяком случае в ней после той части, где в июле-августе музыкально воссоздавалась бездушная автоматическая поступь фашистского нашествия, уже возникла, на фоне низкого трагического голоса фагота, гармоническая мелодия, предвещавшая Свет и Победу.

    "Поэма без героя" кончается на самом тяжелом времени войны. Воскресив в ее начальной главе далекий 1913 год, осознав и запечатлев, как всегда, бескомпромиссно и сурово, внутренние повороты своей жизни, Ахматова пришла в "Эпилоге" к великому и нетленному образу Родины, вновь стоящей на самом переломе двух грандиозных эпох. Поэма как начиналась, так и кончается трагедийно, но трагедийность "Эпилога" существенно отличается от самой атмосферы "Петербургской повести". В "1913 годе" героиня, вовлекаемая в хоровод призраков, нередко находилась на грани трагической опустошенности. Видения прошлого вызывали у нее сознание трагической вины, как бы сопреступления, соучастия в некоей общей драме, где она тоже сыграла свою - и немаловажную - роль.

    В "Эпилоге" автор, не забывая о прошлых и тяжких для души напластованиях времен, целиком отдается сегодняшнему дню. Заботы и треволнения, новая, на этот раз всеобщая и потому несравненно более серьезная, народная беда волнуют его в чрезвычайной степени. Образ воюющей России, возникающий в "Эпилоге" как торжественный венец всей поэмы, достойно и логично заканчивает это обширное поэтическое создание Ахматовой - одно из самых серьезных и интересных произведений современной советской поэзии.

    Примечания

    43 Чуковский Корней. Читая Ахматову // Москва. - 1964. - № 5. - С. 202-203.

    44 В давней статье об Ахматовой В. Жирмунский с большой точностью отметил своеобразие музыкальной основы творчества поэтессы, сказав, что диссонансы и прерывистые синкопированные ритмы сближают поэзию Ахматовой с тем направлением в современной музыке, которое отказалось от мелодичности и песенного лада (Жирмунский В. Вопросы теории литературы: Статьи 1916-1926. - Л., 1928. - С. 290-291).

    45 Далее мы приведем опущенные Ахматовой строфы, впервые опубликованные лишь в 1989 году.

    46 "Куда идешь?" (лат.)

    47 Ахматова Анна. Стихотворения и поэмы. - Л., 1989. - С. 498-499.

    48 Окончательный вариант более трагичен:

    От того, что сделалось прахом,
    Обуянная смертным страхом
    И отмщения зная срок,
    Опустивши глаза сухие
    И ломая руки, Россия
    Предо мною шла на восток
    Поэма без героя

    49 Имеется в виду Седьмая (Ленинградская) симфония Д. Шостаковича, вывезенная композитором на самолете из осажденного города 29 сентября 1941 года.

    1* Дапертутто - персонаж Э. -Т. -А. Гофмана из повести "Приключения новогодней ночи", это имя использовал как псевдоним Вс. Мейерхольд.

    2* Иоканаан - Иоанн Креститель.

    3* Глан - герой романа Кнута Гамсуна "Пан".

    4* Дориан - герой романа О. Уайльда "Портрет Дориана Грея".

    5* Козлоногая: - роль, которую исполняла О. Глебова-Судейкина в балете И. Саца "Пляс козлоногих".

    © 2000- NIV