• Наши партнеры:
    Triumphsk.ru - монолитные фундаменты
  • Вербловская И.: Горькой любовью любимый. Петербург Анны Ахматовой
    Петербург - 1890-1910-е годы

    ... На высоких беззвучных лапах
    разведчика, пряча за спину еще не
    изобретенную смертоносную ракету,
    к миру подкрадывался ХХ век...

    Ахматова

    Петербург - 1890-1910-е годы

    На скупых страницах прозы, почти чудом дошедших до нас, так как Ахматова неоднократно уничтожала свои рукописи, она сообщает, что помнит Петербург еще 90-х годов XIX века. Если учесть, что родилась она в июне 1889 года в Одессе, в двухлетнем возрасте перевезена была в Царское Село, а в Петербурге бывала наездами, то это не начало 90-х годов, а последние годы XIX века.

    В то время Петербург населяло около полутора миллионов человек. Из всех столиц европейских государств он занимал 5-е место по численности населения, уступая Берлину, Лондону, Парижу и Вене 3.

    "... Это в сущности Петербург Достоевского" 4, - писала Ахматова, справедливо считая, что с начала 80-х до середины 90-х годов XIX века город почти не изменился.

    Россия Достоевского. Луна
    Почти на четверть скрыта колокольней.
    Торгуют кабаки, летят пролетки,
    Пятиэтажные растут громады
    В Гороховой, у Знаменья, под Смольным.
    Везде танцклассы, вывески менял,
    А рядом: "Henriette", "Basile", "Andre"
    И пышные гроба: "Шумилов-старший".
    Но, впрочем, город мало изменился.
    Не я одна, но и другие тоже
    Заметили, что он подчас умеет
    Казаться литографией старинной,
    Не первоклассной, но вполне пристойной,
    Семидесятых кажется годов.
    Особенно зимой, перед рассветом
    Иль в сумерки - тогда за воротами
    Темнеет жесткий и прямой Литейный,
    Еще не опозоренный модерном,
    И визави меня живут - Некрасов
    И Салтыков… Обоим по доске
    Мемориальной... 2*

    Город, который она считала своим, населен дорогими ей писателями и поэтами. Она прекрасно знала и с детских лет любила Некрасова.

    Но именами Салтыкова и Некрасова не исчерпывается перечень тех, кто жил и бывал в разное время поблизости от дома, где многие годы жила Ахматова 3*. В доме № 24 по Литейному пр. жили Н. С. Лесков, Д. С. Мережковский, З. Н. Гиппиус, Д. В. Философов. Но главное, что здесь не только сосредоточены десятки знаменитых писателей, прославивших русскую литературу, а то, что Петербург, по словам Ахматовой, "воспет первым поэтом". Это город Пушкина, любовь в которому выразилась не только в ее великолепном знании его творчества, но и в ее пушкиноведческих статьях и неугасаемом интересе к личности поэта, который был ей присущ до конца ее дней. Как не вспомнить строки из "Медного всадника", читая ахматовское признание в любви этому городу:

    Как люблю, как любила глядеть я
    На закованные берега. 

    Да и в облике для нее дороже всего были черты пушкинского Петербурга.

    Вообще, набережные многочисленные реки, вся природная среда, создающая неповторимость и особый колорит города, глубоко трогали ее: "... была в Неве высокая вода...", "... и к брюху мостов подступает вода...", "... широких рек сияющие льды...", "Как ты можешь смотреть на Неву...".

    Набережные Невы, распахнутые к Неве площади, мосты - места любовных свиданий и драм ее лирической героини.

    "Пятиэтажные громады" - в приведенном выше стихотворении - те новые дома, которые строились в городе на рубеже ХХ века и в первые его десятилетия преимущественно в стиле модерн. Примером могут служить первые по нечетной стороне дома на улице Восстания - "у Знаменья", дома № 4, 6 по Гороховой - "В Гороховой", дом № 38 по Суворовскому - "под Смольным".

    Не только увеличивается объем зданий - отсюда ахматовское "громады", - но в отделке используются до той поры не употреблявшие материалы, такие как металл, стекло, глазурованная плитка, куски гранита, создающие впечатление необработанного камня. Вместо строгих четких линий в оформлении фасадов появляются плавные, овальные, что типично для модерна. В это же время строятся дома в эклектической манере. Это было смелым новшеством в городе с классической архитектурой. Поэтому Ахматова пишет: "еще не опозоренном модерном".

    Ахматова горячо любила архитектуру пушкинского Петербурга с его четкими объемами, светлыми красками и убранством, свойственным классической архитектуре. К этому надо прибавить те шедевры архитектуры, которые были уже в допушкинскую пору, и в первую очередь яркий, синий с белым расстреллиевский ансамбль Смольного монастыря. "... В окраске домов очень много красного, багрового, розового, и совсем не было этих бежевых и серых колеров, которые так уныло сливаются с морозным паром или ленинградскими сумерками..." 5

    Ахматова предпочитала в окраске домов удачно подобранный оттенок розового или голубого 6. Это напоминало ей Италию, зодчие которой щедро отдавали свой талант строительству Петербурга 4*.

    Новое строительство она не воспринимала, в этом отношении ее вкусы были устойчиво консервативны. Но архитектурная среда города менялась у нее на глазах. Так, кроме модерна и эклектики, город обретает постройки в "русском" или, точнее, в "ложно-русском" стиле. Это храм Спаса-на-Крови, построенный по проекту архитектора А. Парланда; не дошедший до нас, уничтоженный в 1933 году, храм Спаса-на-Водах, построенный по проекту архитектора М. Перетятковича как копия древнерусской церкви Покрова-на-Нерли. Перед именными досками, установленными в этом храме в память о погибших в русско-японской войне моряках, всегда горели лампады. Это было напоминанием о Цусиме. ("... Призрак цусимского ада", "... и облака сквозили кровавой цусимской пеной" и еще не одно упоминание о Цусиме, которая была для Ахматовой, как она вспоминает, первым сильным потрясением).

    Благодаря этому храму, построенному за Адмиралтейским каналом на продолжении Английской набережной. Цусима казалась не столь далекой. В том же "русском" стиле построен архитекторами А. Гогеном, В. Ивановым, В. Гаугером дом Офицерского собрания - Литейный, дом 20, где неоднократно бывала Ахматова.

    Начало ХХ века характеризуется интенсивной застройкой правого берега Невы. К этому времени Петербургская сторона (Петроградская) была преимущественно деревянной. Еще и в послевоенные годы в конце Каменноостровского проспекта стоял двухэтажный страшно обветшавший деревянный дом, постройка которого приписывалась А. Воронихину. На Каменноостровском проспекте едва ли не единственным каменным зданием был дом на углу Б. Монетной улицы, построенный Л. Шарлеманем в 30-х годах XIX века для сиротского заведения, куда в 1844 году был переведен из Царского Села Александровский лицей. В начале ХХ века в нем, кроме учебного заведения, располагался музей А. С. Пушкина.

    К 200-летию Санкт-Петербурга, в 1903 году, был построен Троицкий мост. Он связал северную Петербургскую сторону с центром и дал возможность развернуть строительство тех хорошо нам известных зданий, целых кварталов, которые сейчас представляют Петроградскую сторону. В основном вся застройка Петроградской стороны - Каменноостровского, Большого, Геслеровского проспектов и прилегающих улиц - приходится на 193-1913 годы. В 1904 году был построен архитектором А. Гогеном особняк для балерины Кшесинской, а в 1906 году началось строительство здания на Каменноостровском, дом 5, рядом с небольшим особняком графа Витте. В начале 1910-х годов по проекту архитектора С. Кричинского построена магометанская мечеть, ставшая доминантой этой части города. Тогда же был возведен по проекту архитекторов Ю. и Л. Бенуа огромный дом 26-28 по Каменноостровскому. Так что современный облик этого района складывался на глазах у Ахматовой. Вплоть до самой войны жители Петроградской стороны, отправляясь на другой берег Невы, говорили, что они едут "в город". На Петроградской в 1910-е годы жили друзья Ахматовой - М. Лозинский, О. Мандельштам. А в последние годы жизни и сама Ахматова жила на Петроградской стороне.

    Облик города неразрывно связан с городским бытом, который Ахматова прекрасно знала. Это особенно интересно, потому что сама в своей повседневной жизни она уделяла быту самое минимальное внимание.

    Первые ее впечатления о городе в прозе: "Это Петербург дотрамвайный, лошадиный, конный, коночный, грохочущий и скрежещущий, лодочный, завешанный с ног до головы вывесками, которые безжалостно скрывали архитектуру домов" 7. Через какое-то время она прибавит, что, когда устроили комсомольский субботник и убрали старые вывески, архитектура города обнаружилась: "Хорошая архитектура, наличники, кариатиды, но что-то ушло, стало мертвей. Достоевский его видел еще в вывесках" 8. В начале века вывески были непременным атрибутом городского убранства. Часто их создавали маститые художники. Поэтому неудивительно, что Ахматова перечисляет самые разнообразные вывески: менял, ресторанов, даже гробовых дел мастера Шумилова-старшего. Известный художник, оформивший сборник стихов Ахматовой "Подорожник", М. В. Добужинский позже писал в своих мемуарах:

    "Меня занимали и окна "гробового мастера" Шумилова - там выставлены гробы на овальных щитах, настоящие белые и черные страусовые перья... и длинные картинки, изображающие похоронную процессию с лошадьми в попонах и с факельщиками около лестниц... А совсем старинными были и золотая виноградная гроздь, висевшая над виноторговлей "К. О. Шитт 1818" (всегда в подвале углового дома), и золотой ботфорт со шпорой... на Владимирской, столько привычные в Петербурге золотые кренделя под короной немецких булочных..." 9. Добужинский как будто комментирует строки ахматовских стихов Вспоминая в 60-е годы город на рубеже XIX и ХХ веков, она напишет, что он был "с головы до ног увешан безобразными вывесками".

    "Внутри Гостиного двора тучи голубей, в угловых нишах галерей большие иконы в золоченых окладах и неугасимые лампады. Нева в судах. Много иностранной речи" 10, - вспоминает Ахматова.

    Петербург конца 90-х годов XIX - начала ХХ века делился довольно четко на центральную благоустроенную, аристократическую часть с многоэтажными домами (Невский проспект, Литейный проспект, часть Васильевского острова, часть Петроградской стороны), на торгово-ремесленную часть, где было немало деревянных домов на тихих улицах (Коломна) и окраину - район у Обводного канала, районы застав Невской, Нарвской, Московской, Выборгская сторона 11.

    Ахматова прекрасно знала и парадный город, и окраины

    ... А я один на свете город знаю
    И ощупью во сне его найду. 

    В начале ХХ века было еще много великолепных деревянных домов на Каменноостровском проспекте и вокруг Царскосельского вокзала. Еще лучше были двухэтажные особняки XVIII века, иногда построенными большими зодчими. Вблизи Царскосельского вокзала проходил Введенский канал, по берегам которого стояли живописные дачи. После Великой Отечественной войны их почти не осталось, а канал был засыпан в 50-х годах ХХ века. Деревянные дома в значительной мере разобрали на топливо в 1919 году, но окончательно сожгли не тогда, а в буржуйках 1941-1942 годов. Как пишет Ахматова: "Плохая им досталась доля", - не без горечи цитируя Лермонтова 12.

    Ахматова называет город "лодочным", поскольку летом переправа на противоположный от центра берег зачастую осуществлялась лодками. За пять копеек можно было в восьмиместном ялике переплыть на другой берег реки. Строго по расписанию ходили паромы.

    В начале ХХ века лед был крепким, зимы морозными и прямо по льду по рельсам шел трамвай 5*. По современным меркам мы бы назвали его трамвайчиком. Лед прекрасно выдерживал такую нагрузку. В 10-е годы ХХ века по Неве и ее рукавам проходили маршруты многочисленных пассажирских пароходиков, позднее получивших название "речных трамваев". Они обслуживали три постоянных маршрута: "продольный" - вверх по Неве от Васильевского острова, линию по Фонтанке - от Калинкина моста и через Неву на Выборгскую сторону и "островной" - от Летнего сада до Крестовского острова с множеством остановок на пути. Последним маршрутом Ахматова пользовалась многократно, так как на Крестовском острове жил ее отец 13. Потеряв со временем свою транспортную функцию, "речные трамваи" стали прогулочно-экскурсионными, но остались неотъемлемой частью городского пейзажа.

    Cardan solaire на Меншиковом доме.
    Подняв волну, проходит пароход.
    О, есть ли что на свете мне знакомей,
    Чем шпилей блеск и отблеск этих вод! 

    Так писала Ахматова в 1941-м...

    За исключением стоящих с ХIХ века Николаевского (1850) и Литейного (1879), остальные мосты в центре города появились в ХХ веке. Троицкий в 1903-м, Охтинский, или мост Петра Великого, в 1908-1911 годах, Исаакиевский деревянный стоял против Сенатской площади с 1912 года, когда началось строительство Дворцового моста. Дворцовый мост был открыл летом 1916 года, но ограда была еще несколько десятилетий деревянной. Исаакиевский мост, освещаемый керосиновыми фонарями, сгорел в одночасье в июне 1916 года, когда из трубы проходившего под ним буксира вылетела искра, от которой загорелся хранившийся тут же, на мосту, керосин. Это произошло как раз в тот день, когда Ахматова уезжала из Петрограда в Севастополь. Она видела этот пожар. "... Деревянный Исаакиевский мост, пылая, плывет к устью Невы, а я с моим спутником с ужасом глядим на это невиданное зрелище" 14. Зрелище было действительно впечатляющее - огонь, отражающийся в воде, недоступный для пожарных, - и страшно, и красиво!

    С причаливавших лодок весной шла бойкая торговля невской корюшкой и плотвой. У Тучкова моста на обоих берегах реки, т. е. на Петроградской стороне и на Васильевском острове, размещались два "пеньковых буяна" - два грандиозных амбара для льна и пеньки.

    Ахматова называет город той поры "дотрамвайным". Основным общественным транспортом были конки - конно-железные дороги. Одноэтажный или двухэтажный вагон по рельсам везла лошадь или две. У двухтэтажного вагона крыши не было. На втором этаже (на империале), куда вела крутая винтовая лестница, посредине стояла двухсторонняя скамейка, на которой пассажиры сидели спиной друг к другу. Внизу же вдоль стен вагона были обычные скамьи. Проезд стоил 3-5 копеек внизу, 2 копейки наверху. Первый трамвай был пущен в Петербурге в 1907 году. За пять лет трамвай почти полностью вытеснил конку. В 1913 году в городе существовало уже 14 трамвайных маршрутов. По сравнению с вагоном конки трамвай был очень красив - снаружи вагон снизу красный, сверху белый. У него - большие окна, поэтому внутри было светло, сверкали медные поручни, ручки и лакированная отделка стен. Проезд на трамвае стоил не дороже, чем конкой 15. Кроме трамвая, приводимого в движение электричеством, был еще паровой трамвай. Жители называли его паровичком.

    Паровик идет до Скорбящей,
    И звоночек его щемящий
    Откликается над Невой. 

    Паровик - это поезд из 5-6 вагонов. Паровоз закрыт металлической коробкой, из-под которой во время движения шел густой дым. Машинист все время звонил в звоночек, предупреждая прохожих. Маршрутов было два. Один проходил от Знаменской площади к Троицкому полю, к церкви Всех Скорбящих Радости. Когда был установлен памятник Александру III, кольцо перенесли со Знаменской площади на 1-ю Рождественскую улицу, туда, где теперь тупик из-за построенных "номеров" принадлежавших барону Фредериксу, а теперь модернизированных под один из корпусов гостиницы "Октябрьская". Основная часть маршрута проходила по Шлиссельбургскому тракту, что диет вдоль Невы, и поэтому звоночек откликался над Невой. Второй маршрут проходил на Выборгской стороне от клиники Вилие (от того здания, лицом к которому стоит памятник Боткину), т. е. от угла Сампсониевского проспекта и Боткинской улицы до парка в лесном (парк Лесотехнической академии). Вагон паровичка освещался лишь висевшим на пуговице у кондуктора фонариком, а стоимость проезда была от 12 до 20 копеек. Таким был общественный транспорт.

    Но, разумеется, был и индивидуальный. Так, Ахматова вспоминает первые автомобили: "Мне было 10 лет. Живущий поблизости гусарский офицер выезжал на своем красном и дикого вида автомобиле, проезжал квартал или два, затем машина портилась, и извозчик вез ее с позором домой" 16. Эту сцену она наблюдала в Царском Селе. Но в 10-х годах появились автотакси. Стоянка была в центре города, около Гостиного двора. Легковые машины были заграничные, разных фирм и фасонов. Их шоферы одевались так, чтобы соответствовать новой диковинке: каскетка на голове, краги на рукавах. Но все же слова из "Петербургских строй" О. Мандельштама: "Летит в туман моров вереница" - преувеличение. Не так уж много было этих "моторов"!

    Индивидуальным транспортом являлась преимущественно извозчичья пролетка. В пролетке чаще всего и ездила А. Ахматова. Легковых извозчиков в городе насчитывалось около 15 тысяч 17. У них была своя форма одежды и обязательная бляха с номером. Экипах-пролетка должен был иметь приличный вид, так же как лошадь - исправную сбрую. Экипаж имел подъемный верх, а у извозчика был специальный кожаный фартук для седока - укрывать ноги во время дождя. Сам же извозчик сидел на облучке и ничем от дождя защищен не был. Ахматова пишет: "Зато какой был запах мокрой кожи в извозчичьей пролетке с поднятым верхом во время дождя. Я почти все "Четки" сочинила в этой остановке..." 18.

    "Грохочущим и скрежещущим" Ахматова называет город оттого, что мостовые были покрыты булыжником. Лишь проспекты в центре города мостились брусчаткой, т. е. диабазовыми плитками. некоторые улицы и проспекты имели торцовые мостовые, т. е. шестигранные колобашки пригонялись друг к другу на деревянной, а позже бетонной основе. Это были самые удобные, мягкие, бесшумные и красивые покрытия. Постепенно в городе брусчатку заменили на торец, булыжник на брусчатку.

    Ахматова запечатлела торцовую мостовую в строчках, обращенных к О. Судейкиной:

    И топтала торцы площадей
    Ослепительной ножкой своей... 

    Знала она и отнюдь не аристократические районы города:

    А вокруг старый город Питер,
    Что народу бока повытер
    (Как народ тогда говорил), -
    В гривах, сбруях, мучных обозах,
    В размалеванных чайных розах
    И под тучей вороньих крыл. 

    Сбруи и мучные обозы, размалеванные розами чайные, чашки, чайники, самовары в чайных, где грелись ломовые извозчики, - все это принадлежность рынков и постоялых дворов. Когда Ахматова размышляет о своей "Поэме без героя". о попытках ее "заземлить", она упоминает и Вяземскую лавру, что была вблизи Сенного рынка, и Горячее поле, и ряд других мест городской окраины. Горячее поле - место городской свалки, где от тления всегда шел пар. Ахматова пишет о Горячем поле за Невской заставой. Оно располагалось за церковью Всех Скорбящих Радости. Горячее поле - место, где обитали бездомные, бродяги. Существовало Горячее поле и на Забалканском проспекте, на месте, где стоят дома № 79-81 по Московскому проспекту, неподалеку от Московской заставы.

    В темном воздухе злоба и воля,
    Тут уже до Горячего поля,
    Вероятно, рукой подать...
    А вот и другая окраина:
    За заставой воет шарманка,
    Водят мишку, пляшет цыганка
    На заплеванной мостовой.

    На окраинах мостовые были действительно заплеваны семечной лузгой. Так что Ахматова абсолютно точна в своих описаниях города, отметив эту характерную деталь. Цыгане, сохранившие и до наших дней свой особый национальный колорит и в облике, и в образе жизни, стояли таборами за Невской заставой и в Новой деревне. Во времена народных гуляний на Царицыном лугу они даже имели свой балаган. Город был многонациональным с самого основания. К 1900 году в Петербурге, согласно переписи населения, из 1000 жителей 874 человека считали родным русский язык, 35 - немецкий, 32 - польский, 13 - финский, 9 - еврейский 19.

    Если же говорить о вероисповедании, то, помимо подавляющего большинства православных здесь жили протестанты, католики, иудеи, магометане. Буддисты же самостоятельной общины не имели, и построенный в начале века храм имел представительное значение.

    В городском пейзаже Ахматовой присутствует фабричная и портовая жизнь. В "дымный полдень" в свой единственный визит к Блоку, в дом на углу Офицерской улицы и набережной р. Пряжки, у морских ворот Невы, где из окна она видела предпортовую приморскую часть города с судостроительными верфями и

    ... малиновое солнце
    над лохматым сизым дымом...

    Дым шел не только от фабричных и заводских труб. Отопление в городе было преимущественно печное. Топили дровами, и из многочисленных труб шел дым:

    ... Дым плясал вприсядку на крыше...

    И в других стихах:

    Ветер душный и суровый
    С черных крыш сметает гарь.

    Дровами забивали подвалы домов, на пустырях отводились для них места, впрочем, поленницы были на всех площадях, даже на парадных, не говоря уже о внутренних дворах, где из-за дров почти не оставалось свободного места. Когда от реки по городу везли дрова, на всех людных перекрестках, обязательно сбрасывали несколько поленьев. Зимой на улице можно было греться около костра.

    ... Вкруг костров кучерская пляска...

    В "Поэме без героя":

    Были святки кострами согреты,
    И валились с мостов кареты... 

    Костры на площадях и перекрестках - характерный признак зимнего Петербурга. А спуски с мостов стали со временем более пологими, когда постепенно, в связи с асфальтированием набережных, изрядно поднялся их уровень.

    Из этих деталей складывается внешний облик города. Ахматова любила город и хранила в своей памяти самые разнообразные подробности его жизни. В конце 50-х годов, вспоминая 10-е, она писала, что на парадных лестницах жилых домов были высокие зеркала, запахи дорогих сигар или духов проходивших господ и дам, тогда как на черной лестнице пахло жженым кофе, постным маслом на масленицу, корюшкой весной и всегда кошками. Она помнила звуки двора - точильщика, приглашавшего точить ножи и ножницы, старьевщика, кричавшего: "Халат! Халат!" 2

    Электричество стало входить в быт города с 1883 года. Тогда осветили Невский от Б. Морской до набережной Фонтанки. Первые электростанции появились на барках на реках Мойке и Фонтанке. К 1900 году в городе уже было 294 частные электростанции 21. В первую очередь электрическое освещение в квартирах появилось в центральных районах города, а также в новых домах, строительство которых велось с расчетом на максимальный комфорт. Следует отметить, что в начале века даже в тех квартирах, где появилось электричество, оно было не во всех комнатах (например, его не было на кухне), и его дополняли и частично дублировали керосиновые лампы и свечи, так как электричество часто гасло:

    ... И вот - в столовых и гостиных,
    Над грудой рюмок, дам, старух,
    Над скукой их обедов чинных -
    Свет электрический потух.
    К чему-то вносят, ставят свечи... 6*

    Как о чуде пишет О. Мандельштам о квартире, где жил на 4-й Рождественской В. Шилейко: "Кнопки коснется рукой, сам зажигается свет!" 22 Освещение электричеством всего города относится лишь к 20-м годам. В середине 20-х годов, согласно плану ГОЭЛРО, происходит сплошная электрификация города. Ток дала построенная на Волхове ГЭС.

    Весной 1910 года Ахматова вышла замуж на Николая Гумилева и с осени поселилась в доме у своей свекрови А. И. Гумилевой в Царском Селе. А в октябре 1912 года Гумилев был зачислен на историко-филологический факультет Петербургского университета, и они с Ахматовой сняли комнату поблизости, в доме № 17 по Тучкову переулку, и лишь на последние дни недели обычно уезжали в Царское Село.

    Был переулок снежным и недлинным,
    И против двери к нам стеной алтарной
    Воздвигнут храм Святой Екатерины...

    В повседневном обиходе они называли свой адрес "Тучкой", а описание его местонахождения в приведенных строчках фотографически точное.

    В двух кварталах от "Тучки", на углу Большого проспекта и 1-й линии (Ахматова ошибочно называет 2-ю линию), в доме, где, как она правильно пишет, располагается парикмахерская, был ресторан "Кинши". Они с Гумилевым иногда ходили туда завтракать, и порой к ним присоединялся снимавший на Кадетской линии комнату О. Мандельштам. Когда-то в этом ресторане пропил казенные часы М. Ломоносов, замечает она. До чего Ахматова любила такие полуанекдотические детали! Никогда не упускала случая ими поделиться 7*. Однако дом, в котором располагался ресторан, был построен в 80-х годах XVIII века, через 15-20 лет после смерти Ломоносова. Так что в этом ресторане Ломоносов не бывал. Но, возможно, на этом месте во времена Ломоносова стоял другой дом с питейным заведением.

    Вспоминая 10-е годы, Ахматова писала:

    Я, тихая, веселая, жила
    На низком острове,
    Который, словно плот,
    Остановился в пышной невской дельте.

    Сравнение Васильевского острова с плотом особенно правомерно, когда смотришь на Стрелку 8*.

    Но не надо забывать, что плот - это что-то зыбкое, не очень надежное. Это даже не лодка. Да и весь город, не имея опоры, плывет куда-то:

    ... город плыл
    По неведомому назначенью
    По Неве иль против теченья...

    Мы встретим у нее и такие строчки:

    ... Достоевский и бесноватый,
    Город с вой уходил туман... 

    Упоминание Достоевского в ее стихах не единично и не случайно. "Омский каторжанин все понял и на всем поставил крест", - прочтем мы у Ахматовой. Но вот текст из "Подростка" Достоевского: "... мне сто раз среди этого тумана задавалась странная и навязчивая греза: - А что как разделится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе этот гнилой склизкий город, поднимется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди него, пожалуй, для красы бронзовый всадник на жарко дышащем загнанном коне..." 23. Как это близко к ахматовскому "город в свой уходил туман".

    А может быть, над ней имели власть строки И. Ф. Анненского, которого она считала своим учителем:

    А что было у нас на земле,
    Что вознесся орел на двуглавый, -
    В темных лаврах гигант на скале.
    Завтра станет ребячьей забавой...
    ... Ни кремлей, ни чудес, ни святынь,
    Ни миражей, ни слез, ни улыбки.
    Только камни из мерзлых пустынь
    Да сознанье проклятой ошибки...

    Она остро чувствовала какое-то неблагополучие в атмосфере города, может быть даже его обреченность. Поэтому город был "горькой любовью любимый". Во всяком случае, она всегда ощущала исключительность этого особенного, "задуманного" города. "Опальный, кромешный, милый", - напишет она много позже.

    Если архитектура города - его анатомия, быт - физиология, то духовная жизнь - это его культура.

    Как уже сказано выше, в 1912 году Н. Гумилев поступил на романо-германское отделение историко-филологического факультета Петербургского университета. Факультет имел богатые научные и литературные традиции. Для людей ахматовского круга важно, что когда-то, еще в 80-е годы XIX века, здесь учился И. Ф. Анненский. Но и такой известный старший современник, как Д. С. Мережковский, тоже был выпускником Петербургского университета... Гумилев занимался старофранцузским языком. Его однокурсником был поступивший в 1911 году на этот же факультет О. Мандельштам 9*.

    С академической программой справлялись они с грехом пополам. Но оба посещали Пушкинский семинарий, как тогда называли занятия, которые вел С. А. Венгеров, бывший выпускник, а в те годы профессор университета. Думается, что та блестящая плеяда пушкинистов, с которыми тесные дружеские отношения свяжут Ахматова - Б. Томашевский, Б. Эйхенбаум, Б. Энгельгардт, - появилась благодаря этому семинару. Вспоминая студенческие годы, Ю. Тынянов писал: "На своем отделении больше всего занимался у Венгерова, который был старым мастером, а не казенным профессором и любил вспоминать свои встречи с Тургеневым. Его Пушкинский семинарий был скорее литературным обществом, чем студенческими занятиями. Там спорили обо всем: спорили о сюжете, стихе..." 24. Б. М. Энгельгардт, например, работал над статьей "Историзм Пушкина", которую детально обсуждали. "Сияло солнце Александра" в стихах Мандельштама - дань преклонения перед великим гением Пушкина, образ, возникший не без влияния этих университетских занятий.

    Вне аудиторий студенты чаще всего обрались в знаменитом университетском коридоре. В старинном здании Петровских коллегий фасад, выходивший во двор, представлял собой открытую галерею. Это напоминало о том, что Доменико Трезини - первый архитектор здания - был итальянцем... Архитектор А. Ф. Щедрин в 30-х годах XIX превратил второй этаж этой галереи в коридор с венецианскими окнами. Одна сторона коридора - окна, заменившие аркаду галереи, другая - сплошь идущие, оставляющие лишь проемы дверей, книжные стеллажи университетской библиотеки. Коридор не очень широк, но зато длина его почти 400 метров. Такой интерьер уникален.

    В. Шкловский писал: "Студенты ходили в университетском коридоре, считая, что именно здесь с криком решаются все планы будущего. Шумели. Бастовали. Спорили. Стояли в очередях. Решали научные вопросы" 25. Удивительно совпали эти слова с ахматовскими строчками:

    Коридор Петровских коллегий
    Бесконечен, гулок и прям.
    Что угодно может случиться,
    Но он будет упрямо сниться
    Тем, кто нынче проходит там...

    В то время, когда друзья Ахматовой были студентами, женщин в университет не допускали. Для них существовали частные бестужевские курсы. Там преподавали те же профессора, предъявлялись те же требования. Эти Высшие женские курсы располагались поблизости от университета, на 10-й линии Васильевского острова, 33.

    Большинство женщин высшее образование получили в Европе. Многие из них наравне с мужчинами работали в многочисленных музеях столицы. В начале ХХ века в Петербурге было несколько десятков музеев. Их разнообразию мог бы позавидовать и современный город. Путеводитель 1903 года называет 24 музея. Среди них есть те, что и сейчас работают в городе, есть и такие, что до наших дней не дожили. В их числе: Музей М. Ю. Лермонтова на Ново-Петергофской (Лермонтовском пр.), Музей А. С. Пушкина в Александровском лицее, Музей общества спасения на водах, Императорский сельскохозяйственный музей, Технический музей, принадлежащий Императорскому русскому техническому обществу, Педагогический музей военно-учебных заведений, Музей мясной патологии при городской бойне...

    Особое внимание хочется обратить на художественные музеи. Это музей барона Штиглица, Музей общества поощрения художников на Б. Морской, открытый в Михайловском дворце в 1898 году, Музей Александра III (ныне Русский музей) и Эрмитаж. Эти музеи формировали художественный вкус Ахматовой. Им она обязана своим великолепным знанием русского и морового изобразительного искусства. Она начала посещать Эрмитаж еще в детстве, когда, как она вспоминает, отец возил ее в гимназической форме туда или в Мариинский театр. Она признавалась, что в европейской живописи ей ближе всего большие полотна испанцев, а Эль Греко всегда вызывал ее восхищение 26.

    В ее воображении возникает

    ... посланец давнего века
    Из заветного сна Эль Греко...

    А в вариантах "из заветнейших снов Эль Греко", "что сошел с полотна Эль Греко" - этот персонаж "Поэмы без героя" пришел к ней через живопись великого мастера.

    В другом месте "Поэмы, описывая Владыку Мрака, она говорит:

    Маска это, череп, лицо ли -
    Выражение злобной боли,
    Что лишь Гойя мог передать.

    Ахматова говорила, что любит леонародвскую "Мадонну Литту" за прозрачный голубой фон - воздух в этой картине. "Мадонна Литта" - одна из знаменитейших картин эрмитажного собрания. Воспитанный Эрмитажем художественный вкус позволил Ахматовой обратиться в своей поэзии к живописным образам, запечатленным на полотнах, которых нет в Эрмитаже. Так, "Весна" Боттичелли напоминает ей о далекой к этому времени (1940) подруге О. Судейкиной:

    ... вся в цветах, как "Весна" Боттичелли...

    Со временем она подружилась со многими сотрудниками Эрмитажа. Многолетняя дружба связывала ее с тонким и глубоким искусствоведом Антониной Николаевной Изергиной.

    Не менее значителен для Ахматовой был и Русский музей. Особо она выделяла картины Сурикова как в Русском музее. Особо она выделяла картины Сурикова как в Русском музее, так и в Третьяковской галерее, "Какой сумасшедший Суриков мой последний напишет путь?..", "Мне с Морозовою класть поклоны...". А личных друзей у Ахматовой в Русском музее было не меньше, чем в Эрмитаже. Достаточно сказать, что в течение 16-ти лет спутником ее жизни был человек, определявший художественную политику музея, - Н. Н. Пунин. Иногда она приходила в музей с томиком стихов. Так, посмертно опубликованную книгу И. Анненского "Кипарисовый ларец", оказавшую на нее огромное влияние, она впервые прочла, сидя в Брюлловском зале Русского музея. Книга вышла вскоре после его кончины.

    Именно в тот, 1910 год началась петербургская жизнь взрослой Ахматовой. Это был год великих утрат. Таким и запечатлелся он в ее поздних записях: "10-е годы начались с похорон Л. Толстого, Врубеля, Комиссаржевской". Этими словами она подводит итог ушедшей эпохе. Парадоксальность этой фразы заключается в том, что похоронами ничего не начинается... И М. Врубель, и В. Комиссаржевская похоронены на петербургских кладбищах - Врубель на Новодевичьем, неподалеку от могил Некрасова и Тютчева - любимых поэтов Ахматовой, а Комиссаржевская - в Александро-Невской лавре, вблизи от могил Достоевского и Чайковского. Ахматова не раз упоминает М. Врубеля в своих "Записных книжках". Это и "Врубель вдохновенный", и мистицизм, присутствующий в его полотнах: "Тень Врубеля, от него все демоны ХХ века, и первый - он сам" 27. В Демоне Врубеля она узнает лермонтовского Демона.

    Несколько раз в своих записках она приводит блоковское описание голоса Комиссаржевской: "... Комиссаржевская голосом своим вторила мировому оркестру. Оттого ее требовательный и нежный голос был подобен голосу весны. Он звал нас безмерно дальше, чем содержание произносимых слов" 28. В ее голосе, его модуляциях было что-то похожее на музыку - не поддающееся словесному воплощению, но влияющее на слушателя независимо от произнесенных слов. "... Возможность звать голосом неизмеримо дальше, чем это делают произносимые слова", В. М. Жирмунский и имеет в виду, говоря о "Поэме без героя" 29. Это по-особенному роднило Ахматову с великой актрисой прошлого. Театральный мир всегда был близок Ахматовой.

    Особая роль среди драматических театров выпала Александринке, где одно время работал режиссером Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Позже у него был уже свой театр. Новаторство режиссера Мейерхольда не одно десятилетие было незаурядным явлением на петербургской-петроградской и даже ленинградской сцене, и рассказ об этом будет ниже.

    Не меньше любила Ахматова знаменитую Мариинку. На сцене Мариинского театра ставили балет Стравинского "Петрушка". Ахматова считала Стравинского гениальным композитором, и в стихах ее встречается "Петрушкина пляска". В 10-е годы Мариинский театр был для нее неразрывно связан с музыкой Стравинского.

    ... театр Мариинский
    Он предчувствует, что Стравинский,
    Расковавший недра души,
    Ныне юноша, обрученный
    С девой Музыкой. Обреченный
    Небывалое совершить 30.

    "... судьба Стравинского... не осталась прикованной к 10-м годам... творчество его стало высшим музыкальным выражением духа ХХ века", - писала она много позже 31.

    Балет Ахматова любила и хорошо знала. Ей были понятны его условный язык и пластика. неоднократно она пыталась написать балетное либретто на тему своей "Поэмы". Но это будет в другое время.

    Но летит, улыбаясь мнимо,
    Над Мариинской сценой prima
    Ты - наш лебедь непостижимый...

    Эти строчки посвящены несравненной балерине Анне Павловой.

    Актрисой и танцовщицей была ближайшая подруга Ахматовой Ольга Афанасьевна Глебова-Судейкина - адресат многих стихов Ахматовой и одна из ключевых фигур "Поэмы без героя".

    В позднейшие времена Ахматова дружила с балериной Мариинского театра Татьяной Михайловной Вечесловой.

    Познакомившись с композитором Артуром Лурье, она писала на его музыку либретто блоковской "Снежной маски":

    И во сне мне казалось, что это
    Я пишу для Артура либретто,
    И отбоя от музыки нет...

    (Вариант "Поэмы без героя").

    Не только балет, но и оперу в Мариинском театре она знала прекрасно. Прослушала, и не по одному разу, все оперные спектакли.

    Бывала она и в Михайловском театре.

    Особое место в культурной жизни города занимали концертные залы. Ахматова, любившая с юности серьезную музыку, посещала концерты в Малом (Глазуновском) зале консерватории, в Капелле, в зале Городской думы. А когда Филармоническое общество в 1915 году заняло здание бывшего Дворянского собрания, стала завсегдатаем хорошо по сей день известного Большого зала филармонии. Высокий уровень музыкальной культуры и исполнительского мастерства обеспечивала возглавляемая сначала Н. Римским-Корсаковым, затем А. Глазуновым Консерватория. Учились в Консерватории М. Юдина, знаменитая пианистка, Д. Шостакович - на фортепианном и композиторском отделениях. С обоими Ахматова была знакома. Одним из педагогов Консерватории были Изабелла Венгерова, родственница О. Мандельштама, - будущая наставница Вана Клиберна.

    Многие годы центром музыкальной жизни был Павловский Вокзал. Ахматова вспоминала: "Запахи Павловского Вокзала. Обречена помнить их всю жизнь, как слепоглухонемая. Первый - дым от допотопного паровозика, который меня привез, - Тярлево, парк, salon de musique (который называли "соленый мужик"), второй - натертый паркет, потом что-то пахнуло из парикмахерской, третий - земляника в вокзальном магазине (павловская!), четвертый - резеда и розы (прохлада в духоте) свежих мокрых бутоньерок, которые продаются в цветочном киоске (налево), потом сигары и жирная пища из ресторана" 32.

    Но главное, конечно, это звуки. Многие годы бессменным дирижером в Павловске был Н. В. Галкин, культивировавший серьезную музыку и горячо любивший творчество П. И. Чайковского. Каждый сезон он начинал с какой-нибудь симфонии Чайковского.

    На окраине, почти в предместье, были разнообразные увеселительные заведения. На Новодеревенской набережной была знаменитая "Вилла Родэ". Там в 1910 году Блок написал "В ресторане". Стихи были адресованы сидевшей за другим столиком актрисе Е. А. Нелидовой:

    Я сидел у окна в переполненном зале,
    Где-то пели смычки о любви,
    Я послал тебе черную розу в бокале
    Золотого как небо аи.

    Предпоследняя строчка приобретает для Ахматовой особое значение при создании ею образа Блока как одного из своих современников в "Поэме без героя":

    Плоть, почти что ставшая духом,
    И античный локон над ухом -
    Все таинственно в пришлеце.
    Это он в переполненном зале
    Слал ту черную розу в бокале...

    В конце XIX века в Россию с Запада приходит кино. В мае 1896 года в театре "Аквариум" (где сейчас "Ленфильм" - на Каменностровском, до 10) были показаны "живые фотографии" синематографа Люмьера. Появление на неподвижном экране движущихся фигур и поезда произвело огромное впечатление на зрителей 33.

    Перед Первой мировой войной только на Невском было 18 кинотеатров. Самые известные - "Паризиана", "Пикадилли", а на Петроградской стороне - "Молния". Долгие годы кино называли "великим немым", так как еще не была изобретена звуковая дорожка. Артисты кино были, по существу, мимическими актерами. Именно в 10-е годы впервые появился на экране великий Чаплин, как называла его Ахматова - светило. Это необыкновенный актер навсегда занял особое место в сознании Ахматовой. Свою автобиографию она начинает словами: "Я родилась в один год с Чарли Чаплином...". В ее поздних стихах встретятся строчки: "... такое выдумывал Кафка и Чарли изобразил".

    В начале 10-х годов, точнее под новый, 1912 год, на Михайловской площади открылось литературно-художественное кабаре "Бродячая собака".

    Европа еще с 80-х годов знала подобные заведения. делались попытки в конце XIX века создать такое кабаре в Москве. Но неудачно. Петербургская же "Бродячая собака" прославилась. Борис Пронин, актер Александринского театре, прекрасно образованный человек, обладавший безукоризненным вкусом и чутьем, знавший, без преувеличения, весь творческий художественный мир города, создал это литературно-художественное кабаре, которым необычайно обогатил художественную, литературно-театральную жизнь Петербурга в 10-е годы прошедшего века. размещалась "Собака" в подвале второго двора старинного дома на углу Итальянской и Михайловской улиц - официальный адрес: Михайловская площадь, дом 5. Стены подвала расписали известные художники - С. Судейкин, Н. Сапунов, В. Белкин, Н. Кульбин и другие. Мы эту роспись узнаем в строчках Ахматовой - "... по стенам цветы и птицы томятся по облакам...". Над входом, когда посетитель уже спустился на 14 ступенек, он видел бронзовый барельеф собаки с колокольчиком на шее, положившей лапу на театральную маску. У входа справа на конторке лежала толстая большая книга записей в переплете из свиной кожи, так называемая - "Свиная книга". В ней оставляли свои автографы-экспромты поэты, рисунки - художники.

    Собака, дорогая! Под землю ты зовешь.
    Сама того не зная, на небо уведешь! -

    написал С. Городецкий.

    Здесь встречались поэты разных направлений и школ, и общение это было для всех плодотворным. Здесь бывали Н. Клюев, М. Кузмин, З. Венгерова, жена литератора Минского, издававшего в 1905 году в Петербурге газету "Новая жизнь" либерального толка, А. Толстой, В. Маяковский, В. Хлебников. Двое последних были футуристами. Завсегдатаями бывали здесь акмеисты: А. Ахматова, Н. Гумилев, М. Зенкевич, О. Мандельштам.

    Где подвала под сводами низкими
    Становились далекие близкими...

    А. Блок не бывал в "Собаке", но Любовь Дмитриевна, его жена, выступала там неоднократно. В "Записках" Блока: "Люба просит написать ей монолог для произнесения на судейкинском вечере в "Бродячей собаке".

    Повлиял на дух "Собаки" гениальный режиссер и мастер самых неожиданных мизансцен В. Мейерхольд, одно время друживший с Прониным. Театральные импровизации в "Собаке" особенно интересны тем, что они не делили зал на играющих и зрителей. Все действия происходили без подмостков и вовлекали в себя не только актеров.

    Но были и специально подготовленные вечера. был там однажды вечер художника Судейкина, был бенефис балерины Карсавиной. Его описывает С. Ю. Судейкин: "А вечер Карсавиной, этой богини воздуха. Восемнадцатый век - музыка Куперена... "Элементы природы" в постановке Бориса Романова, наше трио на старинных инструментах. Сцена среди зала с настоящими деревянными амурами 18-го столетия, стоявшими на дивном голубом ковре той же эпохи при канделябрах. Невиданная интимная прелесть: 50 балетоманов (по 50 рублей место!) смотрели, затаив дыхание, как Карсавина выпускала живого ребенка - амура из клетки, сделанной из настоящих роз" 34.

    "Сказочной" называла Ахматова балерину Тамару Карсавину.

    Как песню, слагаешь ты легкий танец,
    О славе он нам сказал, -
    На бледных щеках розовеет румянец,
    Темней и темней глаза.
    И с каждой минутой все больше пленных,
    Забывших свое бытие.
    И клонится снова в звуках блаженных
    Гибкое тело твое.

    Это стихотворение написано в марте 1914 года после знаменитого бенефиса балерины, который состоялся у нее в "Бродячей собаке" 10*.

    И лаконичная запись есть в поздних записных книжках Ахматовой: "..."Бродячая собака" - вечер Тамары Карсавиной - она танцует на зеркале" 35.

    Ольге Судейкиной адресованы строки: "... А та, что сейчас танцует, непременно будет в аду" - в "Собаке" ставился балет И. Саца "Пляс козлоногих", где она танцевала. Ахматова в "Поэме без героя" описывает этот танец:

    Через призрачные ворота
    И мохнатый и рыжий кто-то
    Козлоногую приволок.
    Всех наряднее и всех выше,
    Хоть не видит она и не слышит -
    Не клянет, не молит, не дышит,
    Голова madame de Lamballe,
    А смиренница и красотка,
    Ты, что козью пляшешь чечетку,
    Снова гулишь томно и кротко:
    "Que me veut mon Prince Carnaval?"

    <...>

    Как копытца, топочут сапожки,
    Как бубенчик, звенят сережки,
    В бледных локонах злые рожки,
    Окаянной пляской пьяна, -
    Словно с вазы чернофигурной
    Прибежала к волне лазурной
    Так парадно обнажена.

    Бывали в "Бродячей собаке" и чисто литературные вечера - вечер французской поэзии с участием приезжавших французских поэтов, московских поэтов. Уже во время войны, когда с фронта на несколько дней приехал Гумилев, был его вечер. Очень веселым был вечер, посвященный "юбилею" коллективного автора Козьмы Пруткова, когда Поликсена Соловьева, художница и поэтесса, сестра известного философа Вл. Соловьева, просидела весь вечер с высоко поднятым корнем хрена, не отрывая от него глаз. Это был воплощенный прутковский лозунг: "Зри в корень!".

    Да, я любила их, те сборища ночные, –
    На маленьком столе стаканы ледяные,
    Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,
    Камина красного тяжелый, зимний жар,
    Веселость едкую литературной шутки
    И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

    Стихи посвящены Артуру Лурье, знакомство с которым произошло в 1914 году в "Собаке". Лурье был первым композитором, положившим на музыку стихи Ахматовой. В 1914 году он написал музыку к 10 стихотворениям из сборника "Четки". Впоследствии, в течение всей своей жизни (он пережил Ахматову на несколько месяцев), он обращался к ее стихам, а в 1959 году сочинил музыку к фрагменту "Поэмы без героя".

    Собирались обычно часов в 11 вечера и расходились в 4-6 утра. Много позже нам встретятся ахматовские строки: "Где зимы те, когда я спать ложилась в шестом часу утра..."

    Вот как пишет о "Собаке" актриса Александринского театра, будущая звезда немого кино, Лидия Рындина: "... Подвальчик был разрисован Судейкиным. В нем душно, накурено, но весело и приятно. Заранее приготовленной программы не было, но так как кабачок всегда наполнялся артистически-литературной братией, то программы налаживались сами собой. Иной раз были программы лучше, а другой - слабее. Всегда, однако, было интересно. При мне, помню, пел свои "Куранты любви" Кузмин. Голоса у него было мало, мотивы, скорее, примитивные, но была своя особая, элегантная передача. Пел он, сам себе аккомпанируя на рояле:

    Всех впуская, выпуская,
    Дней, ночей недосыпая,
    Я, привратница, стояла
    И ключи в руках держала,
    А любовь прошла тайком..." 36

    Однажды, в декабре 1913 года, играли в литературную игру. Ее придумал Вл. Шилейко - надо было сочинить четверостишие, где в каждой строчке был бы "Жора". все погрузились в сочинение. Пришел, немного опоздав, Г. Иванов. Шилейко потребовал от него заявление с просьбой разрешить ему принять участие в "Жоре". Затем от потребовал от него заявление с просьбой разрешить ему принять участие в "Жоре". Затем он потребовал заявления родителей, что они согласны, и на ответ Г. Иванова, что отец его умер, Шилейко сказал, что это не имеет значения. Все дурачились и смеялись. Первым "Жору" сочинил Мандельштам:

    Вуаяжор арбуз украл
    Из сундука тамбурмажора.
    "Обжора" - закричал капрал: -
    Ужо расправа будет скоро".

    В "Собаке" произошло знакомство Ахматовой и Гумилева с Маяковским. Мандельштам представил Маяковского Ахматовой, а Гумилев, прежде чем обменяться с с ним рукопожатием, попросил выяснить, "не возводил ли Маяковский хулу на Пушкина". Двадцатилетний Маяковский носил тогда черно-желто-белую полосатую кофту и не столько видом, сколь своим поведением эпатировал публику. В своих поздних записных книжках Ахматова вспомнит молодого, еще "добриковского" Маяковского, курящего у камина" 11*.

    В начале 1913 года в связи с годовщиной открытия "Собаки" Ахматова написала:

    Все мы бражники здесь, блудницы,
    Как невесело вместе нам!
    На стенах цветы и птицы
    Томятся по облакам.
    Ты куришь черную трубку,
    Так странен дымок над ней.
    Я надела узкую юбку,
    Чтоб казаться еще стройней.
    Навсегда забиты окошки:
    Что там, изморозь или гроза?
    На глаза осторожной кошки
    Похожи твои глаза.
    О, как сердце мое тоскует!
    Не смертного ль часа жду?
    А та, что сейчас танцует,
    Непременно будет в аду.

    Когда Ахматова пишет: "Что там - изморозь или гроза?" - она подчеркивает изолированный, самодостаточный мир этого ночного кабаре с его специфической атмосферой.

    На одном из вечером в начале 1913 года Кузмин исполнил "Собачий гимн":

    От рождения подвала
    Пролетел лишь быстрый год.
    Но "Собака" нас связала
    В тесно-дружный хоровод.
    Чья душа печаль узнала,
    Опускайтесь в глубь подвала,
    Отдыхайте, отдыхайте, отдыхайте от невзгод!

    "Бродячая собака" была задумала только для деятелей искусства и поэзии. "Фармацевтов не пускать!" - лозунг завсегдатаев "Собаки". Фармацевтами считали всех, кто был лишь потребителем, а не творцом в области музыки, живописи, театра, поэзии. Впрочем, их пускали - за изрядную плату. В марте 1915 года, уже во время войны, "Собака" была закрыта. Ее вскоре сменил "Привал комедиантов" на Марсовом поле, дом 7, подвал в доме братьев Адамини, также созданный Б. Прониным и просуществовавший до 1919 года.

    В "Поэме без героя" Ахматова упоминает не только "Собаку":

    "На Исакьевской ровно в шесть..."
    "Как-нибудь побредем по мраку,
    Мы отсюда еще в "Собаку".
    "Вы отсюда куда?" -
    "Бог весть!"

    На Исаакиевской площади, в доме 5, принадлежавшем графу В. Зубову, в 1912 году был открыт Институт искусств. Институт был создан и содержался хозяином дома, с которым Ахматову связывали добрые отношения. Об этом свидетельствует подаренная им Ахматовой книга "Gedichte" с дарственной надписью: "Глубокоуважаемой Анне Андреевне Ахматовой на добрую память. В. Зубов. СПб. 2 декабря 1912 г.".

    В свою очередь Ахматова посвятила ему новогоднее стихотворение:

    Как долго праздник новогодний,
    Как бел в окошках снежный цвет.
    О Вас я думаю сегодня
    И нежный шлю я Вам привет.
    И дом припоминая темный
    На левом берегу Невы,
    Смотрю, как ласковы и томны
    Те розы, что прислали Вы.

    В 1916 году Институт истории искусств приобрел статус государственного, но до 1920 года носил имя своего основателя. Кроме искусствоведческого, в нем вскоре после открытия прибавились отделения музыковедения и словесных искусств. На последнем преподавали и учились многие друзья Ахматовой. Это были Б. Томашевский, Г. Гуковский, В. Жирмунский, Б. Энгельгардт. Преподавал в институте и Н. С. Гумилев. Занимались там Л. Гинзбург, Т. Хмельницкая. Этот круг ученых был ей так же близок, как и представители тогдашней художественной богемы.

    После 1920 года его перестали называть "зубовским", а закрыт он был в 1930 году.

    В конце первого десятилетия ХХ века в литературной жизни Петербурга царило большое оживление. Появилось Общество ревнителей художественного слова - Про-Академия, вскоре переросшая в Академию художественного слова. Весной 1910 года Ахматова просила г. Чулкова дать ей рекомендацию для вступления в это общество, где особую роль играл Вячеслав Иванов. Часто собрания Общества ревнителей художественного слова, так же как и Академии, происходили в редакции начавшего выходить осенью 1909 года журнала "Аполлон" (Мойка, 24, кв. 6). А. Толстой, близкий к инициаторам журнала и к самому журналу, писал: "Замкнутые чтения о стихосложении... были перенесены в "Аполлон" ... Появился Иннокентий Анненский, высокий, в красном жилете, прямой старик с головой Дон Кихота, с трудными и необыкновенными стихами и всевозможными чудачествами. Играл Скрябин. Из Москвы приезжал Белый с теорией поэзии в тысячу страниц" 37. Журнал "Аполлон" выходил как "художественно-литературный ежемесячник" с обильными украшениями в тексте, сделанными известными графиками, и в обложке работы М. Добужинского. Ряд стихотворений Ахматовой были впервые опубликованы "Аполлоном".

    Поэт-символист Вл. Пяст писал в своих "Воспоминаниях": "На первых же осенних собраниях Академии стала появляться очень стройная, очень юная женщина в темном наряде. Нам она была известна в качестве жены Гумилева. Еще летом прошел слух, что Гумилев женился и - против всякого ожидания, "на самой обыкновенной барышне" - от него, совершившего путешествия в Африку, ожидали, что он привезет если не зулуску, то, по крайней мере, мулатку! - Иначе, конечно, об Анне Ахматовой никому бы не пришло в голову сказать, что она "самая обыкновенная женщина". ... Было слышно, что она совсем недавно начала писать стихи. Эта "самая обыкновенная барышня" сразу выросла поэтессой, и с первых шагов стала в ряды наиболее признанных, определившихся русских поэтов..." 38

    Собрания Академии бывали и дому у Вяч. Иванова, на знаменитой "Башне".

    Говорить о духовных поисках начала века, минуя "Башню" Иванов, невозможно. Н. Бердяев, С. Франк, В. Розанов, Л. Шестов, А. Луначарский, философы, художники "Мира искусства" были ее постоянными посетителями. М. Кузмин, поэт и музыкант, одно время даже жил у Вяч. Иванова. "Среды" на "Башне" привлекали к себе философов, писателей, поэтов-символистов, к числу которых принадлежал и сам хозяин дома. "Башня" была центральным местом для всего художественного Петербурга. Как с Эйфелевой, и с нее распространялись радиолучи по городу", - писал часто бывавший там Вл. Пяст 39. Квартира располагалась в угловом доме, угол Таврической и Тверской улиц, на последнем этаже, где и сейчас под куполом стоит та же башня (Таврическая ул., дом 35). В 1909 году можно было встретить здесь и поэта Пяста, и студента-математика (будущего философа-богослова) Флоренского, Блока и Гумилева.

    Эти собрания объединяли отнюдь не только единомышленников.

    Ахматову привел впервые на "Башню" Н. Гумилев 13 июня 1909 года. Когда Ахматова стала посещать "Башню", ей только что исполнился 21 год и она уже несколько месяцев была замужем за Гумилевым, который был на три года старше жены, но уже автором нескольких сборников стихов.

    "Комплиментщик" Вячеслав Иванов - Ахматова еще называла его "шармером" - уговорил ее выступить в неофициальной части программы. Стихи, которые она тогда читала, вошли в ее первый сборник "Вечер".

    На "Башне" она увидела юношу с ландышем в петлице, с резко откинутой назад головой. Это был Осип Мандельштам. Там и произошло их знакомство. "В отношении Осипа Мандельштама и Анны Ахматовой всегда чувствовалось, - писала Н. Я. Мандельштам, - что дружба завязалась в дурашливой юности. Встречаясь, они молодели и наперебой смешили друг друга. У них были свои словечки, свой домашний язык. Припадки озорного хохота, который овладевал ими при встречах, назывались "большой смиезь" - посмотреть, скажешь: не двое измученных, обреченных людей, а дрянная девчонка, подружившаяся по секрету от старших с каким-то голодранцем..." 40. Он тоже читал стихи:

    Истончается тонкий тлен -
    Фиолетовый гобелен.
    К нам - на воды и на леса -
    Опускаются небеса...

    Дружба Ахматовой с Мандельштамом выдержала испытание самым жестоким временем. В последние годы жизни Ахматова писала "Листки из дневника" - свои воспоминания о поэте, спустя четверть века после его гибели.

    Ахматова не была среди постоянных посетителей "Башни", но, наряду с "Обществом ревнителей художественного слова" и "Цехом поэтов", "Башня" была одним из первых адресов, где она публично читала свои стихи.

    С "Академией стиха" в открытую полемику вступило новое, созданное Гумилевым, объединение "Цех поэтов". На страницах журнала "Аполлон" в "Письмах о русской поэзии" Н. Гумилевым была впервые сформирована теория нового направления, получившего название "акмеизм". острая полемика между переживающим кризис символизмом и нарождающимся и новым течением характеризовала литературную жизнь Петербурга 10-х годов, когда в нее вступила Ахматова. Акмеизм - явление сугубо петербургское. Трудно назвать поэта-акмеиста за пределами Петербурга 12*. Этого нельзя сказать о символистах.

    Литературная полемика не исключала уважительным и даже дружеских отношений поэтов разных направлений.

    20 октября 1911 года на квартире у Сергея Митрофановича Городецкого, на Фонтанке, дом 143, состоялось первое заседание "Цеха поэтов". Заранее были разосланы приглашения и молодым, и маститым.

    Городецкий послал приглашение А. Блоку следующего содержания: "Милый Саша! Пожалуйста приходи - и с Любовью Дмитриевной, 20 в четверг. Будут молодые поэты, а ты в классиках, жду непременно! Целую тебя прекрепко. Любящий нежно твой С. Г." 41.

    Несколько суше, но весьма почтительно написал Гумилев Пясту: "Вы приглашены в новый литературный кружок для чтения и обсуждения стихов. Первое собрание назначено в четверг в 8 часов вечера у С. М. Городецкого - Фонтанка, 143. Уважающий Н. Г." 42.

    Из старших были приглашены А. Толстой, М. Кузмин, П. Потемкин. Все они были либо единственный раз, либо посетили еще несколько собраний. Их назвали "почетно исключенными".

    Основной же состав "Цеха" был молодым. Если устроителям было - Городецкому 27 лет, а Гумилеву 25, то остальным от 19-ти до 24-х. "Мы все, - позже вспоминала Ахматова, - шли тогда в гору, были дерзки, удачливы, беспастушны". Постоянными членами "Цеха", не пропускавшими собраний, были - А. Ахматова, Е. Ю. Кузьмина-Караваева 13*, М. Зенкевич, В. Нарбут, М. Лозинский, О. Мандельштам, М. Моравская, В. Гиппиус, - впрочем, собрания были открытыми и их посещали многие молодые поэты.

    Гумилев и Городецкий были "синдиками". Они вели заседания поочередно. Делали это чрезвычайно торжественно. Третьим "синдиком" был Дм. Кузьмин-Караваев, кузен Н. Гумилева. Он ведал общественной кассой и вел протоколы всех собраний. Очень досадно, что ни один из этих протоколов не сохранился. Все, что мы знаем о "Цехе", мы знаем преимущественно из воспоминаний участников. Но ведь мемуарная литература всегда имеет свои погрешности.

    Собирались поэты чаще всего у Гумилевых в Царском Селе (малая ул., дом 63) или в Петербурге у Лозинского на Васильевском острове (Волховской пер., дом 2). Но бывали случаи, когда собирались у Кузьминой-Караваевой на Б. Московской или в Манежном пер., дом 2, кв. 2. Приглашения рассылала Ахматова. С ноября по апрель 1912 года собирались по 3 раза в месяц, всего 15 раз. Очень серьезно, с подробным обсуждением стихов с последующим тайным голосованием принимали новых членов. Они читали свои стихи, все присутствовавшие должны были высказать свое мнение. Устав "Цеха" предусматривал, что ни одно предложение не могло быть без придаточного. Другими словами, каждое мнение должно было быть аргументировано. Это было хорошая школа литературного анализа, вкуса и чутья. Обстановка была деловая и торжественная. Но по окончании деловой части начинались шутки, литературные игры, розыгрыши. Коллективно сочиняли "Антологию античных глупостей". Особенно удачно это получалось у Мандельштама:

    - Делия, где ты была? - я лежала в объятьях Морфея.
    - Женщина, ты солгала: в них я покоился сам!

    Несколько эпиграмм на М. Лозинского, начинавшиеся словами: "Сын Леонида был скуп..." - вызывали сразу хохот, так как Лозинский был необычайно гостеприимен. Тогда же была написана Вас. Гиппиусом одна из первых эпиграмм на Ахматову:

    Ах! Матовый ангел на льду голубом,
    Ахматовой Анне пишу я в альбом

    Участники "Цеха" вовсе не были обязаны примыкать к формируемому литературному направлению. Себя объявили акмеистами Вл. Нарбут, О. Мандельштам. Акмеисткой считала себя и Ахматова, позже писавшая, что весь акмеизм Гумилев вывел из "наблюдения за моими стихами и стихами Мандельштама".

    А с октября 1912 года "Цех" стал регулярно собираться по пятницам у Лозинского, который никогда не был акмеистом, но для "Цеха" сделал, пожалуй, больше всех. С этого же времени под его редакцией стал выходить журнал "Гиперборей". Это были тоненькие небольшие сборники стихов. В одном из них была опубликована подборка стихотворений Ахматовой. редакция и издательство были тут же, дома у Лозинского, в доме 2 по Волховскому переулку. Один из постоянных членов "Цеха", Вас. Гиппиус, написал:

    По пятницам в "Гиперборее"
    Расцвет литературных роз.
    И всех садов земных пестрее
    По пятницам в "Гиперборее",
    Как под жезлом воздушной феи,
    Цветник прельстительный возрос.
    По пятницам в "Гиперборее"
    Расцвет литературных роз.
    Выходит Михаил Лозинский,
    Покуривая и шутя,
    С душой отцовско-материнской,
    Выходит Михаил Лозинский,
    Рукой лаская исполинской
    Свое журнальное дитя,
    Выходит Михаил Лозинский,
    Покуривая и шутя.
    У Николая Гумилева
    Высоко задрана нога.
    Далеко в Царском воет Лева,
    У Николая Гумилева
    Для символического клева
    Рассыпанные жемчуга,
    У Николая Гумилева
    Высоко задрана нога.
    Печальным взором и пьянящим
    Ахматова глядит на всех,
    Глядит в глаза гостей молчащих
    Печальным взором и пьянящим,
    Был выхухолем настоящим
    Ее благоуханный мех.
    Печальным взором и пьянящим
    Ахматова глядит на всех... 43

    "Цех" сложился как замечательное содружество поэтов. Для Ахматовой, да и не только для нее, он стал тем же, чем было когда-то для Пушкина лицейское братство.

    В "Цехе поэтов" вышла первая книга ее стихов "Вечер". Одновременно вышел сборник Зенкевича "Дикая Порфира". Зенкевич вспоминал, как солнечным мартовским утром, подрядив извозчика, он отправился в типографию. Улицы Петербурга были полны света, блеска зеркальных витрин, счастливых улыбок, нарядно одетых людей, стремительного движения экипажей, из-под колес которых разлетались брызги. Он подъехал к типографии и набил багажный ящик экипажа книгами - 300 экземпляров "Дикой Порфиры" и столько же "Вечеров" Ахматовой. Это было в марте 1912 года.

    На ближайшем заседании "Цеха" молодых авторов чествовали. Городецкий возложил на их головы венки. "Веночки, - позже напишет Ахматова, - сделала я, купив листья в садовничестве около вокзала в Царском Селе. Хорошо помню венок на молодых густых кудрях Михаила Александровича..." Их поздравляли. Затем они читали стихи 44.

    Книги продавались на Невском пр., дом 66 - там, где сейчас "Книжная лавка писателей", - и были сразу же раскуплены.

    "Эти "бедные стихи пустейшей девочки" почему-то уже перепечатываются 13 раз (если я видела все контрафакционные издания). Появились они и на некоторых иностранных языках. Сама девочка (насколько я помню) не предрекала им такой судьбы и прятала под диванные подушки номера журналов, где они впервые были напечатаны, "чтобы не расстраиваться", - позже писала о себе в третьем лице Ахматова.

    В марте 1914 года вышла вторая книга стихов, "Четки", встреченная читателями с восторгом. В ней, в частности, были опубликованы "Стихи о Петербурге". Первое - "Вновь Исакий в облаченье из литого серебра..." и второе - "Сердце бьется ровно, мерно...", кончающееся строфой:

    Ты свободен, я свободна,
    Завтра лучше, чем вчера, -
    Над Невою темноводной,
    Под улыбкою холодной
    Императора Петра.

    Ахматову смущала внезапно обрушившаяся на нее слава. Она проявлялась не только в поклонении читателей, необычайной популярности ее стихов, но и в том, что поэты посвящали ей свои стихи, художники рисовали портреты. В 1913 году портрет молодой Ахматовой создал С. Сорин. Тогда же, в 1913 году, с Ахматовой познакомился Н. Альтман. Вскоре он стал писать ее портрет. Она ходила позировать к нему в мастерскую, на Мытнинскую набережную, напротив Зимнего дворца.

    Там комната, похожая на клетку,
    Под самой крышей в грязном, шумном доме,
    Где он, как чиж, свистал перед мольбертом
    И жаловался весело, и грустно
    О радости небывшей говорил.
    Как в зеркало, глядела я тревожно
    На серый холст, и с каждою неделей
    Все горше и страннее было сходство
    Мое с моим изображеньем новым.

    Этот портрет сейчас в Русском музее.

    Осенью 1914 года ее портрет писала О. Делла-Вос-Кардовская. Его можно увидеть в экспозиции Музея А. Ахматовой в Фонтанном Доме. Ахматова не любила этот портрет - в нем не чувствовалось то трагическое, что уже ощущалось в ее стихах.

    В дни выхода "Четок", в марте 1914 года, Ахматова была на вечере у издательницы "Северных записок" С. Чацкиной на Кирочной, дом 24: "Мы оказались на банкете в честь только что выпущенных из Шлиссельбурга народовольцев. Я сидела с Л. Канегиссером против Германа Лопатина. Л. Канегиссер сказал: "Если бы мне дали "Четки", я бы согласился провести столько времени в тюрьме, как наш визави" 45. Ахматова об этой встрече будет вспоминать, как она пишет, "с ужасом".

    Обращаясь к 1913 году, перечислив в "Поэме без героя" маскарадных "новогодних сорванцов", Ахматова напишет:

    Крик петуший нам только снится,
    За окошком Нева дымится,
    Ночь бездонна и длится, длится -
    Петербургская чертовня...
    В черном небе звезды не видно,
    Гибель где-то здесь, очевидно,
    Но беспечна, пряна, бесстыдна
    Маскарадная болтовня...

    Некоторая бесшабашность, размытость нравственных норм входит в ахматовское определение "петербургской черновни". К "чертовне" относится и характерное тогда ля Петербурга увеличение числа самоубийств. Не случайно ключевой эпизод части "1913" "Поэмы" - самоубийство молодого поэта Вс. Князева. Тут можно было бы вспомнить и самоубийство В. Гофмана, В. Комаровского - поэтов, лично знакомых Ахматовой. Она хорошо знала все конкретные обстоятельства гибели Вс. Князева, все его окружение, того "глупого мальчика, не вынесшего первых обид":

    И безмерная в том тревога,
    Кому жить осталось немного,
    Кто лишь смерти просит у Бога
    И кто будет навек забыт.

    Она пишет о нем как о типичном представителе той молодежи, которая была не способна нести груз ответственности за свою собственную жизнь, которой проще было уйти из жизни, чем решать жизненные проблемы. На участившиеся в Петербурге самоубийства в 10-х годах обратили внимание и писатели, и демографы. Если в 1905 году в городе было 205 суицидных попыток, то в 1909 году ежемесячно их было по 199! И цифра эта росла вплоть до 1914 года. Здесь не место анализировать причины этого явления. Но отметить его необходимо как характерную черту жизни города 46.

    В воздухе было как будто разлито предчувствие беды:

    И всегда в духоте морозной,
    Предвоенной, блудной и грозной,
    Жил какой-то будущий гул.
    Но тогда он был слышен глуше,
    Он почти не тревожил души
    И в сугробах невских тонул.
    Словно в зеркале страшной ночи
    И беснуется и не хочет
    Узнавать себя человек,
    А по набережной легендарной
    Приближался не календарный –
    Настоящий двадцатый век.

    Примечания

    2* Мемориальная доска была установлена по инициативе дочери А. Краевского Ольги Бильбасовой в 1905 г. (Исаченко В., Питанин В., Литейный проспект. Л., 1989. С. 92).

    3* Фонтанный Дом, где жила Ахматова (Фонтанка, 34), имеет выход на Литейный проспект через арку дома № 53.

    4* Уместно вспомнить, что даже в послевоенные 40-е годы ХХ в. Зимний дворец был красного цвета, и только в конце 50-х годов встал вопрос о научной реставрации, о возвращении первоначального бирюзового цвета.

    5* В послевоенные годы лед специально стали подкалывать, чтобы он не разрушал гранитные набережные и подольше не сковывал реку, продлевая на ней судоходство. Слабел он с годами от глобального потепления климата и промышленных стоков, которые согрели и засорили воду Невы.

    6* Это стихотворение А. Блока было написано во время забастовки рабочих электростанций 16. Х. 1905 г. "Электричество горит только на некоторых улицах, но большая часть проводов перерезана. Так, половина Невского проспекта освещается электрическими фонарями, а другая большим прожектором, взятым со складов морского ведомства" (Сборник материалов к истории русской революции. М., 1906. Вып. I. С. 34. Цит. по: Блок А. Полн. собр. соч. и писем в 20 тт. Т. 2. М., 1997. С. 757).

    7* Известно, что при построенной по инициативе и по настоянию М. Ломоносова химической лаборатории, находившейся между 1-й и 2-й линиями Васильевского острова, ближе к Тучкову мосту, он имел две "каморы", за которые платил по рублю в месяц за каждую. Также известно, что в 1742 году в Академию наук жалованья не поступало, а с июля 1743 года половину жалованья у него высчитывали как штраф за уличный пьяный дебош. Реплике Ахматовой о пропитых часах это придает изрядную достоверность. (Билярский М. Материалы для биографии Ломоносова. СПб., 1865).

    8* Стрелка Васильевского острова - Биржевая площадь - острый восточный мыс острова, образованный Невой там, где она расходится на северный (Малая Нева) и южный (Большая Нева) рукава. Архитектурный ансамбль включает в себя Биржу, пакгаузы и Ростральные колонны (архитекторы Тома де Томон и Лукини).

    9* Они учились вместе еще в Сорбонне, в 1907-1908 гг. Если знаешь об этом, становятся понятными строки Мандельштама:

    Но в Петербурге акмеист мне ближе,
    Чем романтический Пьеро в Париже.

    10* После революции Т. Карсавина эмигрировала. Многие годы танцевала в лондонском балете, затем преподавала. Оставила книгу воспоминаний, написанную по-английски и лишь недавно переведенную на русский язык.

    11* В "Собаке" Маяковский бывал до знакомства с О. И Л. Бриками. Отсюда ахматовское "добриковский". "Каждый день или, вернее, каждую ночь - Маяковский в желтой кофте. Любил там читать.

    Помню:

    Что за супруг
    Прямо вырвал из рук...
    Finale
    Функционируя летом,
    Осенью сад закрывает засов.
    Станция желтым билетам,
    Нету местов...
    Послали за лейб-медиком,
    Лейб-медик тут как тут.
    Игрушечным медведиком
    Бежит придворный шут.

    Из другой собачьей пьесы:

    Ура, пошло лечение,
    Настало облегчение.

    При чем-то было колики с шикарной рифмой католики". Так писала Ахматова в "Записных книжках" в сентябре 1964 г. (с. 556-557). Проф. Р. Тименчик категорически утверждает, что приведенные стихотворные строки Маяковскому не принадлежат. Решаюсь все же процитировать их в примечании, так как в памяти Ахматовой поздних лет она их приписывала Маяковскому.

    12* Это наблюдение автора подтвердили опубликованные в 2001 году записки московского литературоведа Б. В. Горнунга: "Московский акмеизм" - этот nonsens, Widersinn, неумная шутка!" (Горнунг Б. Поход времени. Статьи и эссе. М., 2001).

    13* Е. Ю. Кузьмина-Караваева - мать Мария - эмиграции стала монахиней в миру. была участницей Сопротивления в оккупированном Париже. Причислена к лику святых новомучеников, т. к. добровольно, чтобы спасти молодую женщину, пошла в газовую камеру.

    3. Путеводитель по Санкт-Петербургу. СПб., 1903. Репринт 1991. С. XIV.

    4. Ахматова А. Соч.: В 2-х т. Т. 2. М., 1986. С. 248.

    5. Ахматова А. Страницы прозы. М., 1989. С. 42.

    6. Лукницкий П. Встречи с А. Ахматовой. Т. 2. Париж-Москва, 1997. С. 96-97.

    7. Ахматова А. Соч. Т. 2. С. 248.

    8. Иванов В. Встречи с Ахматовой // Воспоминания об Анне Ахматовой. М., 1991. С. 492.

    9. Добужинский М. Петербург моего детства // Панорама искусств. 1982. № 5. С. 124.

    10. Ахматова А. Соч. Т. 2. С. 248.

    11. Юхнева Н. Этический состав и этносоциальная структура населения Петербурга. Л., 1984. С. 111.

    12. Ахматова А. Соч. Т. 2. С. 248.

    13. Лукницкий П. Цит. соч. С. 199-200.

    14. Ахматова А. Соч. Т. 2. С. 187.

    15. Засосов А., Пызин В. Из жизни Петербурга 1890-1910 гг. СПб., 1991. С. 38-40.

    16. Ахматова А. Соч. Т. 2. С. 242.

    17. Засосов А., Пызин В. Цит. соч. С. 226-227.

    18. Ахматова А. Соч. Т. 2. С. 250.

    19. Путеводитель по Санкт-Петербургу. СПб., 1903. Репринт 1991. С. XIV.

    20. См.: Ахматова А. Страницы прозы. С. 20.

    21. Ленинградский энциклопедический справочник. М. -Л., 1957. С. 144; Шабанов П. Первые электростанции Петербурга // Блокнот агитатора. 1978. Декабрь. С. 45-49.

    22. Ахматова А. Записные книжки. 1958-1966. С. 204.

    23. См.: Анциферов Н. Душа Петербурга. СПб., 1922. Репринт 1991. С. 145-146.

    24. См.: Ендольцев Ю. Санкт-Петербургский университет. Нестандартный путеводитель. СПб., 1999. С. 54.

    25. Там же. С. 107.

    26. Ахматова А. Записные книжки. 1958-1966. С. 286. Полотна Эль Греко висят в любимом Ахматовой эрмитажном зале, а "Весна" Боттичелли находится во Флорентийском музее, где Ахматова могла ее видеть летом 1912 г.

    27. Ахматова А. Записные книжки. 1958-1966. С. 207.

    28. Там же. С. 109. х

    29. Там же. С. 108.

    30. Там же. С. 150.

    31. Ахматова А. Соч. Т. 2. С. 195.

    32. Там же. С. 242.

    33. См.: Очерки истории Ленинграда. Том 3. 1956. С. 837-839.

    34. Судейкин С. "Бродячая собака" // Встречи с прошлым. Вып. 5. М., 1984. С. 19.

    35. Ахматова А. Записные книжки. 1958-1966. С. 87.

    36. Парнис А., Тименчик Р. "Бродячая собака" // Ежегодник "Памятники культуры". 1983. С. 188.

    37. Толстой А. Нисхождение и преображение. Берлин, 1922. С. 10-11. Цит. по кн.: Корецкая И. Над страницами русской поэзии и прозы начала века. М., 1995. С. 325.

    38. Пяст В. Встречи. М., 1997. С. 10.

    39. Там же. С. 119.

    40. Мандельштам Н. Воспоминания. Т. 1. Париж, 1982. С. 236.

    41. Блок А. Новые исследования, материалы // Литературное наследство. Т. 92. Кн. 2. М., 1981. С. 54.

    42. Там же. С. 56-57.

    43. См.: "Анна Ахматова. Десятые годы". Сост. Р. Тименчик. М., 1989. С. 80-81.

    44. Там же. С. 79.

    45. Ахматова А. Записные книжки. 1958-1966. С. 377.

    46. См.: Речь. 1912. 23-24 дек.

    © 2000- NIV