Кралин Михаил: Победившее смерть слово
Времена Ахматовой

Времена Ахматовой

И это станет для людей
Как времена Веспасиана,
А было это - только рана
И муки облачко над ней.
Анна Ахматова

Времена, в которые укладывается земное бытие Анны Ахматовой (1889-1966), и те времена, в которые простираются координаты её поэзии, разительно несоизмеримы. Первые составляют немногим более семи с половиной десятилетий, а последние уходят корнями в толщу необозримого прошлого - от воспетых ею библейских героинь - Рахили, жены Лота, Мелхолы - до времён великого князя Московского Дмитрия Донского, боярыни Морозовой и легендарных китежан, среди которых она чувствовала себя своей и в чьём светлом граде мечтала обрести последний покой. А вершинами, до наших пор буйно растущими, ахматовские времена уходят в будущее, мимо и помимо нас - её младших современников, иным из которых довелось ещё застать её гостёбу на земле и проводить в последнюю дорогу.

Ахматовское время умирает.
Ахматовская совесть - не по нам.
И только стих горит, не догорает,
Даруя слёзы новым племенам1.

Эти "новые племена" сегодня могут, если захотят, узнать об Анне Ахматовой и её временах намного больше, нежели её современники, граждане "этой страны", ныне более не существующей, впервые услышавшие само имя Ахматовой из пресловутого доклада "товарища Жданова", про которого ещё напишут в будущих учебниках истории: "партийный деятель эпохи Анны Ахматовой". Но в то время (40-е и 50-е годы XX века), когда Ахматова с мукой душевной говорила друзьям как о главном несчастии её жизни, о том, что её "не знают", миллионы советских школьников не просто знали, а обязаны были знать стихи Ахматовой, процитированные в докладе "товарища Ж", потому что этот доклад входил в экзаменационные билеты для всех выпускников советских школ. Так и моё знакомство с Ахматовой началось с этих трёх строк, брезгливо отстраняющих всё то, что было в докладе перед ними и после них:

Но клянусь тебе ангельским садом,
Чудотворной иконой клянусь
И ночей наших пламенных чадом…2

Я и сейчас ощущаю тот "солнечный удар" от этих волшебных строк, так непохожих на всё звучащее вокруг, полученный мной в 1962 году, когда мне было 14 лет. Как я счастлив, что моя встреча с ахматовской поэзией началась именно с этих строк! А вскоре наша классная руководительница, учитель математики, Надежда Михайловна Сочнева, узнав о моей безнадежной страсти, подарила мне маленький томик в зелёной обложке, (потом я узнал, что сама Ахматова называла его "лягушкой"), изданный в 1961 году. Это было тридцать семь лет назад. А в двадцать с небольшим, работая в архиве Ахматовой, я находил немало писем от советских школьников, разглядевших жемчуга её поэзии в том же мутном источнике, что и я.

Времена Анны Ахматовой явственно распределяются на три эпохи. В символике её поэтической биографии были числа, имеющие сакральное, судьбоносное значение: тройка, пятёрка, семёрка. Обратим особое внимание на число "три". Оно действенно присутствует как в стихах, так и в судьбе ("Три раза пытать приходила…", "Три осени"; "Поэма без героя", спутница её жизни, состоит из трёх частей, незаконченная трагедия "Энума элиш" - из трёх действий). А одна из самых глубоких по смыслу элегий начинается строкой "Есть три эпохи у воспоминаний". И действительно, если обратить внимание на хронологию судьбы поэта, получается трехчастная композиция, состоящая из блистательного пролога (1912-1922), глубоко трагической центральной части (собственно Судьбы) - (1923-1955) и не менее блистательного эпилога, "победы над судьбой", по слову самой Ахматовой. Эпилог охватывает последнее десятилетие её жизни (1956 - 1966).

Центральная часть, в свою очередь, делится на три акта. Первый и третий так же зеркальны и симметричны по отношению друг к другу, как пролог и эпилог. Наконец, взятые вместе, вехи судьбы поэта составляют пять действий ("Cuinqe"), пять времён года и вызывают в памяти её стихотворение, в котором даётся как бы ключ к разгадке всей судьбы:

То пятое время года,
Только его славословь.
Дыши последней свободой,
Оттого что это - любовь.

Любовь как "творческий метод проникновения в человека" (по определению Н. В. Недоброво) всегда была для Ахматовой мерою всех вещей и, следовательно, "последней свободой".

Рассмотрим времена Ахматовой в их зеркальных соотношениях. В 60-е годы, работая над книгой автобиографической прозы "Мои полвека", Ахматова так оценила время своих "начал" в очерке "1910-е годы": "Кто-то недавно сказал при мне: "10-е годы - самое бесцветное время". Так, вероятно, надо теперь говорить, но я всё же ответила: "Кроме всего прочего, это время Стравинского и Блока, Анны Павловой и Скрябина, Ростовцева и Шаляпина, Мейерхольда и Дягилева". Она не назвала в этом перечне имён своего, но с полным основанием можно добавить: "и время Анны Ахматовой". За эти первые десять лет ею было выпущено пять поэтических книг, читательский успех которых позволил даже марксистскому критику Н. Осинскому на страницах "Правды" назвать в 1922 году Анну Ахматову "лучшим русским поэтом после смерти Александра Блока"3. В течение всего этого десятилетия Ахматова окружена несметной толпой почитателей и поклонников: ей посвящают стихи Блок и Мандельштам, Сологуб и Кузмин, её портреты пишут Модильяни и Альтман, Петров-Водкин и Анненков. Музыку к её стихам сочиняют Сергей Прокофьев и Артур Лурье. Она совершает две поездки за границу, и впечатление от итальянской живописи остаётся в её творческой памяти на всю жизнь. Она становится козырной дамой акмеизма - специфически русской поэтической школы, вернувшейся на стезю пушкинской ясности, точности и сообразности смысла и слога в стихах.

Последнее десятилетие ахматовской поэтической биографии так же зеркально по отношению к первому, как осень зеркальна по отношению к весне. Её "плодоносная осень" пришлась на то время, которое принято называть "хрущёвской оттепелью". Это время Эренбурга и Солженицына, Шостаковича и Юдиной, Пастернака и Ахматовой. Она снова становится культовой фигурой, знаковым символом эпохи. За эти десять лет, обременённых тяжёлыми болезнями, размолвками и разлукой с единственным сыном (что было, несомненно, её главной бедой и горем), Анна Андреевна приобретает не громкие звания и награды, а прочную и всё растущую любовь читателей. Об этом говорят тысячи благодарных читательских писем в архиве поэта. Она возвращается из "догутенберговской" эпохи: одна за другой выходят книги её стихов и переводов; за рубежом печатаются на разных языках "Поэма без героя" и "Реквием", гуляющие по России во множестве списков. Анна Ахматова снова, как и в годы молодости, окружена толпами почитателей и поклонниц, и "волшебный круг" их всё ширится, включая и многочисленных иностранных посетителей. (Фрост, Стейнбек, Бёлль, Мигель Отеро де Сильва). Имя Ахматовой появляется в списке кандидатов на Нобелевскую премию, однако, вместо "Нобелевки" она получает менее престижную, но почётную премию "Этна-Таормина". Как бы повторяя путешествия молодости, она вновь проезжает на поезде сквозь всю Италию, останавливается на несколько дней в Париже и, наконец, получает в Оксфорде мантию почётного доктора литературы. Эти поездки были для неё окрашены радостью международной славы и горечью встреч с героями её судьбы и - поэзии. (Борис Анреп, граф В. П. Зубов, Саломея Андроникова, сэр Исайя Берлин). Об этих днях и об этих встречах лучше не сказать, чем написала она сама в стихах, обращённых к Борису Пастернаку:

Могучая евангельская старость
И тот горчайший гефсиманский вздох.

Ахматова, как и всякий православный человек, думала о смерти всё время, но, похоже, эта мысль только подстёгивала её творческую энергию. Её рабочие тетради, ставшие достоянием читателей сравнительно недавно4 показывают, как росли её замыслы, как мужала и набирала силу её проза, составившая бы единственную в своём роде книгу, проживи Ахматова ещё несколько лет. Но всё было отмерено свыше: 5 марта 1966 года сбылось её старинное предсказание, сделанное на пороге весны 1911-го:

Он мне сказал: "Не жаль, что ваше тело
Растает в марте, хрупкая Снегурка!"

В 1922 году Анна Ахматова окончательно утвердилась в своём решении навсегда остаться в Советской России. Знала ли она о том, что ожидает её? Если судить по стихотворению "Кое-как удалось разлучиться", посвящённому уезжавшему за границу Артуру Лурье, то догадывалась:

Как подарок, приму я разлуку
И забвение, как благодать.
Но скажи мне, на крестную муку
Ты другую посмеешь послать?

Артур Лурье, бывший комиссар Музыкального отдела Наркомпроса, воспользовался служебной командировкой в Берлин, чтобы "оставить Россию навсегда". Анна Ахматова была в курсе замыслов своего друга и имела хорошую возможность уехать, но не воспользовалась ею. И даже 14 писем Артура со слёзными мольбами о приезде к нему, не подействовали. Что ж, она упустила свой шанс? Да, она сознательно пошла на "крестную муку" и свершила свою Судьбу сама. Как я писал выше, драма её Судьбы состоит из трёх актов, причём первый и третий зеркально отражают друг друга, хотя "странные сближения", возникающие при этом, кажутся иногда почти фантасмагорическими. Первый акт вмещает 1923-1939 годы, третий - 1946-1955 годы. Главное, что позволяет сравнивать между собой эти жизненные этапы - пресловутое ахматовское "молчание". Было ли оно добровольным, "протестным" или принудительным? Интрига в первом и в третьем актах развивалась на удивление сходным образом. Во время поездки в Москву в апреле 1924 года Ахматова прочитала на вечере журнала "Русский современник" свою "Новогоднюю балладу", где "хозяином" назван вовсе не Генеральный секретарь, а расстрелянный поэт Николай Гумилёв.

Выступление Ахматовой вызвало недовольство "наверху" и послужило одной из основных причин закрытой Резолюции ЦК 1925 года, решением которой Ахматова, по её словам, "была изъята из обращения до 1939 г." Сходная ситуация повторилась в апреле 1945 года, когда Ахматова, опять же, в Москве, выступая с группой ленинградских писателей, вызвала столь бурные овации у слушателей, что вызвала, якобы, удивление Сталина, задавшего вопрос: "Кто организовал вставание?" Эти московские публичные выступления поэта стали одной из причин того, что её имя оказалось в числе двух главных "фигурантов", осуждённых в Постановлении ЦК от 14 августа 1946 года, после обнародования которого две готовые книги стихов были уничтожены, а третья, "Нечет", намертво застряла в издательских недрах. Повлияли ли эти партийные решения на творческую продуктивность Ахматовой? Ещё бы! Она хотела печататься и в первом и в третьем актах, но где же было ей справиться со всей мощью государственной бюрократической машины, поставившей на её пути непреодолимые препоны? И всё-таки не стоит проводить чересчур прямые параллели между творчеством поэта и руководящей партийной линией. У Ахматовой в первом акте были и другие, чисто творческие причины, для временной передышки в писании стихов. А в третьем акте её молчание, несомненно, носило и протестный, демонстративный характер. Но, при разности причин, следствие было одно - молчание.

Мне молчание стало домом
И столицею немота.

Кроме того, Ахматова, видимо, не сразу поняла, что, после статьи К. Чуковского о "двух Россиях" - Ахматовой и Маяковского, она отныне для властей, светских и литературных, стала символом уходящей, "оцерковленной" Руси, с которой можно и должно расправиться без всякой жалости и снисхождения. Эту истину после Корнея Чуковского наперебой старались внушить и самому поэту, и его читателям лефовские, рапповские и прочие критики, упражнявшиеся в выработке классового чутья на обличении ахматовской Музы. Однако, пока, по выражению Ахматовой, "ругань шла, как вода по водопроводу", было ещё не страшно. Страшно стало тогда, когда "вода" превратилась в кровь.

Водою пахнет резеда
И яблоком - любовь.
Но мы узнали навсегда,
Что кровью пахнет только кровь.

Это, столь высоко ценимое друзьями поэта стихотворение, было написано ещё в преддверии "большого террора". Что такое чужая "кровь", Ахматова знала не понаслышке, её вид преследовал поэта ещё в 1921 году:

Лучше бы на площади зелёной
На помост некрашеный прилечь
И под клики радости и стоны
Красной кровью до конца истечь.

Или в другом стихотворении 20-х годов, дошедшем до нас не в полном виде:

О Боже, за себя я всё могу простить,
Но лучше б ястребом ягнёнка мне когтить
Или змеёй уснувших жалить в поле,
Чем человеком быть и видеть поневоле,
Что люди делают, и сквозь тлетворный срам
Не сметь поднять глаза к высоким небесам.

Может быть, чувство уже раз пережитого ужаса помогло Ахматовой с небывалой для нежной женщины твёрдостью встретить новые суровые испытания. Если в расстреле Гумилёва она могла ещё подозревать только козни коварного петроградского диктатора Зиновьева, то в "Эпиграмме", написанной несколько лет спустя, выносится приговор всему правящему режиму:

Здесь девушки прекраснейшие спорят
За честь достаться в жёны палачам.
Здесь праведных пытают по ночам
И голодом неукротимых морят.

Если верить данным, опубликованным отставным генералом КГБ О. Калугиным, изучавшим, в бытность свою заместителем начальника Ленинградского Управления КГБ, "наблюдательное дело" Ахматовой, первые документы, отложившиеся в нём, относятся к 1927 году. Ахматову заподозрили в связях с правотроцкистскими элементами. У следственных органов не имелось, по-видимому, достаточно данных, чтобы тогда привлечь подозреваемую к ответственности. Но биографа её П. Н. Лукницкого заставляют играть двойную роль: он ведёт документальную летопись "трудов и дней" поэта и, одновременно, вынужден составлять отчёты о её поведении для соответствующих органов. Только покинув Ахматову, Лукницкий с большим трудом избавился от этой "нагрузки". Первый звонок прозвенел после убийства С. М. Кирова. В октябре 1935 года одновременно были арестованы Н. Н. Пунин и Лев Гумилёв. Ленинградские чекисты требуют у Ягоды ордера на арест Анны Ахматовой. Теперь мы знаем, что подоплёкой этих репрессий были показания О. Мандельштама, сделанные им после ареста. Маховик террора раскручивался с возрастающей силой. Вскоре были взяты и уничтожены Николай Клюев, Владимир Нарбут, Сергей Клычков, Борис Пильняк, Бенедикт Лившиц. Все они были, в той или иной степени, дорогими и близкими Ахматовой людьми, соратниками её по "свободному русскому слову", за которое они и приняли крестные муки. В этих условиях, ожидающая ареста со дня на день, Анна Ахматова совершает безумный - с точки зрения "здравой" логики - поступок: едет навестить "опального поэта" Мандельштама в Воронеж. Конечно, эта поездка не могла не стать известной её незримым опекунам. И может быть, в качестве мести за этот шаг, вторично, и на этот раз надолго, 10 марта 1938 года забирают её сына. Начинается бесконечное стояние матери в тюремных очередях - зачинается "Реквием". Первый акт Судьбы развёртывался в постепенном нарастании гражданского негодования поэта - и закончился настоящим извержением поэтического вулкана в 1940 году, когда из кратера души поэта вырвались такие обжигающие стихи как "Клеопатра", "Уложила сыночка кудрявого…", "Один идёт прямым путём…", "Стансы".

Отвага Ахматовой подчинила Судьбу: в 1940 году после пятнадцатилетнего запрета, как будто из небытия возникает чудо - сборник "Из шести книг". Но чудес, как известно, не бывает: и эта книга была обязана своему появлению на свет внезапному расположению товарища Сталина. В письме-отзыве о "Поэме без героя", рожденной в том же 1940 году, Павел Лукницкий, по праву свидетеля и соглядатая сумел объяснить особенность, даже уникальность гражданского поведения Ахматовой на протяжении первого акта её Судьбы: "Даже к Сфинксу наших времён, погрузившему когтистые лапы в опалённые его пристальным и загадочным взором пески бездыханных пустынь, - даже к этому Сфинксу, таинственно-жестокому, но запечатлённому историей на тысячелетия, Вы сумели отнестись без предвзятости, сумели бесстрашно взглянуть ему прямо в глаза, с непоколебимой гордостью. И сфинкс потупил глаза. Это легко делать многим теперь, когда каменные его глаза закрыты навсегда, и все знают, что веки его никогда не поднимутся. А тогда..."5

И как страшно всё повторяется в зеркале третьего акта Судьбы Ахматовой. Раны, нанесённые солдафонски бесцеремонным докладом Жданова, не сразу, но постепенно начали затягиваться. Друзья, истинную цену которых она узнала в этом испытании, не давали пропасть. Ольга Берггольц и её муж Георгий Макогоненко, Рыбаковы, Гитовичи, Томашевские, все они, как могли, помогали Анне Андреевне и деньгами, и продуктами, и душевной поддержкой. И не самым страшным было то, что в квартире отключали газ и свет, что её лишали на какое-то время продовольственных карточек. Этим её было не сломить, - она знавала и худшие годы и "голоды". Самым страшным был очередной арест сына 6 ноября 1949 года - на этот раз - за неё. Молчание вместо публичного покаяния, которого от неё ждали, обернулось сталинской местью, ударившей по самому больному. "Отними и ребенка, и друга", - писала она когда-то. Тот, кто взял на себя функции Отца Небесного, отнял, вернул, а теперь снова отнял. И этого, второго тура, она не смогла перенести. Готовая поступиться своей литературной и человеческой репутацией, Ахматова пишет и печатает стихи, в которых делает отчаянную попытку пополнить когорту стихотворцев, воспевающих покорение гор и пустынь, борьбу за мир, а главное, разумеется, "доблесть того, / Кто нам и родней, и дороже всего, / Кто - наше победное знамя!", бьётся за издание целого сборника под названием "Слава миру!" Насилие над собой не дало того результата, которого она добивалась: сын не был освобожден из лагеря - это произошло только в 1956 году. Но три года, которые тянулась волокита с изданием этого просоветского сборника, не прошли даром - сердце поэта не выдержало изощрённой пытки - Ахматова слегла с тяжёлым инфарктом в 1951 году. (А годом раньше, в1950, глава НКВД Абакумов опять требовал ордера на арест Ахматовой, но ордер не был подписан и на этот раз. Может быть, всё-таки стихами, славящими Вождя, Ахматова заплатила за свою свободу?)

Итак, в третьем акте мы видим новую тактику, тактику компромисса, которую пыталась применить Ахматова в борьбе за выживание, своё и своих близких. Компромисс себя не оправдал, но всё-таки она избежала тюрьмы и лагеря, где вряд ли бы долго протянула с её слабым здоровьем. Об этом, третьем акте трагедии её Судьбы Ахматова вспоминала крайне редко и скупо. Но мы не можем пропустить эти годы удушья, перечеркнуть эти подъяремные стихи, потому что это тоже - времена Ахматовой. Чёрные времена.

Удивляйтесь, что была печальней
Между молотом и наковальней,
Чем когда-то в юности была…
(После 1948)

Как это может показаться ни парадоксальным, но самым "плодоносным", а значит, и счастливым в Судьбе поэта был второй акт, который пришёлся целиком на годы войны (1939-1945). Этому содействовали и внешние обстоятельства: в 1939 году Сталин на очередном приёме советских писателей задал Фадееву сильно обескураживший того вопрос: как поживает Анна Ахматова?

Окрыленные вниманием вождя, верноподданные писатели "вспомнили" об Ахматовой, зашевелились, в срочном порядке пошла подготовка сразу двух сборников поэта. Правда, один из них, который готовился в Гослитиздате, был доведен только до стадии корректуры и запрещен к выходу. Судьба другого, выпущенного ленинградским отделением издательства "Советский писатель", оказалась счастливее. "Весьма просеянный", по словам Ахматовой, сборник "Из шести книг" не только сделался литературной сенсацией года, но и был выставлен Шолоховым на Сталинскую премию. Однако уже через две недели "Из шести книг" была запрещена и, по словам Ахматовой, "выброшена из книжных лавок и библиотек". Причину сталинского гнева Ахматова объясняла тем, что он, прочитав стихотворение "Клевета", принял его на свой счет, "не обратив внимание на дату". Думается, Анна Андреевна в данном случае немного лукавила. В сборнике "Из шести книг" даты под стихами не проставлены вообще, но зато композиция сборника построена задом наперед: время в нем течет как бы в обратном направлении. Тот же прием применен в написанной в том же 1940 году маленькой поэме "Путем всея земли". С почти кинематографической быстротой пролетают в этой "самой авангардной" поэме Ахматовой века и события: ночь штурма Выборга, разорванная на лоскутья старая Европа, Цусима, англо-бурская война и, наконец, древний, легендарный Китеж-град, где Китежанка - героиня поэмы обретает последний покой.

Еще более раскованной, творчески свободной ощущает себя Ахматова, попав после долгих эвакуациооных странствий по дорогам России в далекий Ташкент. Именно там, в этом "Константинополе для бедных", как она его окрестила, Ахматова испытала небывалый поэтический взлет. Несмотря на перенесённые в Ташкенте тяжелые болезни, несмотря на разлуку с любимыми, оставленными в осажденном Ленинграде, здесь она ощутила прилив новой творческой энергии. "Не было бы счастья да несчастье помогло" - в эвакуации прежнюю "затворницу" окружают как старые друзья (Н. Я. Мандельштам, Е. С. Булгакова, Ф. Г. Раневская, Л. К. Чуковская, А. Н. Тихонов), так и новые (А. Ф. Козловский и его жена Г. Л. Герус, совсем еще юные Валентин Берестов, Эдуард Бабаев, Ася Сухомлинова. И не случайно именно здесь возникли стихи, бесконечно расширяющие поэтическое время Ахматовой:

Я не была здесь лет семьсот,
Но ничего не изменилось…
Всё так же льется Божья милость
С непререкаемых высот,

Всё те же хоры звезд и вод,
Всё так же своды неба чёрны,
И так же ветер носит зерна,
И ту же песню мать поёт.

Он прочен, мой азийский дом,
И беспокоиться не надо…
Еще приду. Цвети, ограда,
Будь полон, чистый водоем.

В Ташкенте были написаны, по существу, все главные произведения Ахматовой: первая редакция "Поэмы без героя", которую ее тогдашние слушатели (да и не только они) и по сей день считают более первозданной, чем окончательная, трагедия "Энума Элиш", поэтические циклы "Ветер войны", "Луна в зените", "Новоселье", лучшие из "Северных элегий"… 8 марта 1942 года в газете "Правда" было напечатано "Мужество", пожалуй, самое знаменитое стихотворение Ахматовой. Это не только вершина гражданской лирики поэта, это еще и ответ на стихотворение Осипа Мандельштама, обращавшегося с просьбой к его сестре "по Музе, по судьбам":

Сохрани мою речь за привкус несчастья и дыма…
За смолу кругового терпенья, за совестный дёготь труда…

"Мужество" - стихотворение на все времена. Оно и сегодня, на исходе двадцатого века, звучит ничуть не менее современно, чем в 1942 году:

Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах
И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова, -
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!

У читателей может возникнуть вопрос: почему в периоды относительного житейского спокойствия, например, во второй половине 20-х голов в Ленинграде Ахматова писала сравнительно мало стихов, а вот в ташкентской нищете, внимая отзвукам войны, она писала столь щедро и безоглядно? Ответ на этот вопрос мы можем найти у того же О. Мандельштама, в его словах, которые сохранила для потомков Э. Г. Герштейн. Вот как определил Мандельштам уникальность поэтического склада Ахматовой: "Она - плотоядная чайка: где исторические события, там слышится голос Ахматовой, и события - только гребень, верх волны: война, революция. Ровная и глубокая полоса жизни у нее стихов не дает, это сказывается, как боязнь самоповторения, как лишнее истощение в течение паузы"6.

* * *

Время Ахматовой не закончилось с её последним земным вздохом. Вот уже 33 года ее поэзия существует сама по себе, без творца, и это победное шествие не закончено. Исполнилось пророчество Мандельштама: поэзия Анны Ахматовой стала "одним из символов величия России".

В своем героическом поединке с тоталитарным режимом Анна Ахматова знала не только победы - она испила до дна и "горчайшую чашу" позора, знала минуты слабостей человеческих. Скрывать это от читателей - значит приукрашивать биографию, не говорить всей правды. А правда, между тем, нисколько не умаляет поэтического подвига, совершенного Анной Ахматовой. Она лишь по-человечески приближает к нам поэта, но не может умалить главное -

Холодное, чистое, легкое пламя
Победы моей над судьбой.

* * *

Мне вспоминается ночь с 23 на 24 июня 1989 года. Поздно вечером я с моими друзьями приехал на электричке в Комарово и пешком пришел к могиле Ахматовой. Она вся была заткана ковром пламенеющих тюльпанов, тускло освещаемых десятками свечей. Я поставил в изножии креста свечу в лампадке, привезенной из слепневского дома. Черный томик стихов лежал, раскрытый тут же, на могиле. На первой странице черными чернилами было написано:

За меня не будете в ответе,
Можете пока спокойно спать.
Сила - право, только ваши дети
За меня вас будут проклинать.

Мы разожгли костерок невдали от кладбища, соблюдая обычай древней Ивановой ночи. Через огонь мы не прыгали, но он исправно обогревал нас всю эту летучую белую ночь. На рассвете мы пошли к Щучьему озеру, чтобы искупаться на зорьке. Веяло прохладцей, туман плыл низко над озерными водами. По береговой тропе к нам вышел старик в поношенных кедах, с рюкзаком за плечами, с охотничьим ножом за поясом. "Откуда вы, дедушка?" - спросили мы его. "Издалека, - ответил он, - из Сибири. Да нас тут много - поглядите, вон костерки жгут, греются." Мы поглядели - по берегам озера тут и там дымили невысокие костры. "А зачем вы приехали сюда?" - спросил я. "Как это зачем, - удивился старик, - надо нашу Аннушку помянуть. Ведь она всю жизнь за правду стояла, как же не приехать, не помянуть…" Я понял, что это съехались, сошлись со всех концов Руси для поминания Анны Ахматовой в ее столетнюю годовщину, ревнители старой веры. И вспомнились ее стихи, написанные в 1937 году:

Я знаю, с места не сдвинуться
Под тяжестью Виевых век.
О, если бы вдруг откинуться
В какой-то семнадцатый век.
С душистою веткой березовой
Под Троицу в церкви стоять,
С боярынею Морозовой
Сладимый медок попивать,
А после на дровнях в сумерки
В навозном снегу тонуть…
Какой сумасшедший Суриков
Мой последний напишет путь?

Тогда я понял, что времена Анны Ахматовой имеют и еще одно измерение - они тайно живут в неистребимой душе народа, с которым она породнилась навеки великим русским словом.

1989

Впервые - в кн.: Анна Ахматова. "В то время я гостила на земле…": Стихотворения. Поэмы. / Составление, статья и примечания М. М. Кралина. СПб.: Лениздат. 1995. С. 599-606. Более полный вариант в кн.: Анна Ахматова. Соч.: В 2 т. Т. 1. М.: Цитадель. 1996. С. 3-16. Печатается с исправлениями.

Примечания

1. Михаил Кралин. Возраст нежности. СПб., 1993. С. 83.

2. Жданов А. А. Доклад о журналах "Звезда" и "Ленинград". // Правда. 1946. 21 сент.

3. Осинский Н. Побеги травы. (Заметки читателя) // Правда. 1922. 4 июля.

4. Записные книжки Анны Ахматовой (1958-1966). Москва-Torino. 1996. Giulio Einaudi editore. 849 с.

5. РНБ. Ф. 1073. Оп. 1. Ед. хр. 218. Лукницкий П. Н. Письмо А. А. Ахматовой от 27 янв. 1962 г.

6. Э. Герштейн. Мандельштам в Воронеже. // Подъем. 1988. № 10. С. 106.

© 2000- NIV