Поберезкина П. Е.: Анна Ахматова и Александр Пушкин: сороковые годы

Русская литература. - 2004. - № 3. - С. 220-224.

Анна Ахматова и Александр Пушкин: сороковые годы

Трудноисчислимое множество исследовательских штудий1 определило тему "Ахматова и Пушкин" как тяготеющую к бесконечности и безграничности. Всеохватность и потенциальная неисчерпаемость обусловили особый - уникальный - статус ее для творческого наследия Анны Ахматовой. "Помимо всех конкретных перекличек с пушкинскими текстами, - замечает О. А. Седакова2, - есть нечто более трудно определимое - и важнейшее во всем ахматовском корпусе (в этом отношении сопоставимом только с мандельштамовским): вся ее поэзия создается как бы в присутствии Пушкина; он не один из цитируемых и чтимых Ахматовой авторов, но сама стихия ее лирики, подобная стихии родного языка и всего наследства русского стихосложения". В такой системе координат утрачивает актуальность вопрос о внешних, "объективных", предпосылках ахматовского обращения к Пушкину: участии в пушкинских вечерах, общении с пушкинистами и т. п. Сразу оговоримся: упомянутые биографические факты несомненно важны для воссоздания портрета Ахматовой - исследовательницы Пушкина, однако мало что дают для понимания Ахматовой - наследницы Пушкина. Поразительно личное (отсюда горькое "Мы почти перестали слышать его человеческий голос в его божественных стихах") отношение Ахматовой к Пушкину определило меняющийся характер пушкинского присутствия в ее поэзии.

Если в 1925 году Ахматова только сокрушалась о невежестве Каменского, написавшего пьесу о Пушкине3, то впоследствии, по свидетельству Г. Л. Козловской, достаточно резко отнеслась к самой идее создания оперы о поэте "и советовала воспользоваться опытом Булгакова - Пушкин только что был, Пушкин только что вышел"4. Э. Г. Бабаев вспоминал: "Пьеса "Последние дни" была одним из "светлых замыслов" Булгакова. Анна Андреевна неизменно отмечала "благочестие" этого замысла: написать пьесу о Пушкине так, что сам Пушкин ни разу не появляется на сцене, не говорит ни слова"5. По-видимому, сама она последовала этому принципу в ташкентском стихотворении "Пушкин" ("Кто знает, что такое слава!..").

В раннем "Смуглый отрок бродил по аллеям…" Ахматова изобразила Пушкина, пусть и схематично: "смуглый отрок", "треуголка". В "Русском Трианоне" "тень его над томом Апулея"6 есть нечто третье между присутствием и отсутствием. В ташкентском стихотворении "Кто знает, что такое слава!.." описание полностью заменено перечислением образов и мотивов пушкинской поэзии: "ножки", "тайна" и т. д. Более того, сам способ характеристики заимствован у Пушкина - см. рассказ об Овидии в поэме "Цыганы" ("Певец любви, певец богов, / Скажи мне: что такое слава?"7) и послание "Вяземскому":

Язвительный поэт, остряк замысловатый,
И блеском колких слов, и шутками богатый
Счастливый Вяземский, завидую тебе.
Ты право получил, благодаря судьбе,
Смеяться весело над Злобою ревнивой,
Невежество разить анафемой игривой.

(Ср.: "Какой ценой купил он право, / Возможность или благодать…"). Так же впоследствии в "Большой исповеди" строка "Там, где когда-то юный Пушкин пел" будет окружена плотным кольцом реминисценций: "сии живые воды" ("Была пора: наш праздник молодой…"), "вольность" (одноименная ода) и "свежий клич свободы" ("свободы вольный клич" в стихотворении "Бывало, в сладком ослепленье…"). Актуализация принципа "незримого присутствия" в сороковые годы, по-видимому, связана с работой над Поэмой, в которой героя "действительно нет, но многое основано на его отсутствии"8.

Ташкентское стихотворение о Пушкине Ахматова включила в уже составленный сборник "Тростник", где тема поэта и поэзии, судьбы поэта организует всю книгу и где само заглавие является традиционным обозначением поэзии/песни. В открывающей сборник "Надписи на книге" ("Почти от залетейской тени…") образ ожившего тростника, несомненно, восходит к оживленному тростнику классической русской поэзии: стихотворениям Пушкина "Муза" ("Тростник был оживлен божественным дыханьем / И сердце наполнял святым очарованьем"), Лермонтова "Тростник" ("И, будто оживленный, / Тростник заговорил…"9), Майкова "Искусство" ("И оживленный тростник вдруг исполнился звуком / Чудным…"10). И ахматовская Муза - так же девушка "с дудочкой белой в руках прохладных", или "милая гостья с дудочкой в руке" (здесь и далее курсив мой. - П. П.)11. Позднее, предпослав всей книге эпиграф из Тютчева - хрестоматийную цитату "И ропщет мыслящий тростник", - Ахматова "отвлекла" читателей от этих ассоциаций. "Надпись на книге" в целом, как кажется, ориентирована на русскую поэзию первой половины XIX века - и поэтической фразеологией (ср. строку "Души высокая свобода" с элегией Батюшкова "Надежда" - "в бедстве сохранить / Души возвышенной свободу"12), и самим жанром дружеского послания, со свойственными ему "неприкосновенными ценностями". "Это святыня дома, воспринятого как мир13, святыня дружества, узы которого неразрывны и способны выдержать любой натиск грубой действительности (в это неколебимо веровало раннее послание), святыня искусства, наконец"14. И еще: "послание широко вбирало в свое поле зрения впечатления литературного быта, и быт этот впервые в русской поэзии предстает перед нами как сфера всепроникающего художественного общения. <…> Никогда еще в истории русской поэзии не было столь упоительного ощущения литературной общности, единого фронта (хотя бы и в пределах карамзинистского лагеря)"15. Лозинский был для Ахматовой не только давним и верным другом, но свидетелем и участником поэтического содружества, сложившегося "тридцать лет тому назад", в 1910-е гг. (ср. впоследствии: "и смерть Лозинского каким-то образом оборвала нить моих воспоминаний. Я больше не смею вспоминать что-то, что он уже не может подтвердить (о Цехе поэтов, акмеизме, журнале "Гиперборей" и т. д.)"). Ахматова утверждает непреходящую ценность дружбы в то время, когда "иных уж нет, а те далече":

Когда я называю по привычке
Моих друзей заветных имена,
Всегда на этой странной перекличке
Мне отвечает только тишина.

Ср. со строками, написанными Пушкиным в изгнании ("19 октября" 1825 года):

Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют…
Но многие ль и там из вас пируют?
Еще кого не досчитались вы?
Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлек холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришел? Кого меж вами нет?

Тема переклички возникла у Ахматовой несколько раньше, в надписи на книге Марциала: "А мы? / Не так же ль мы / Сошлись на краткий миг для переклички?"16 - и не покидала до конца: "Чудится мне на воздушных путях / Двух голосов перекличка. / Двух? А еще…" ("Нас четверо").

"Раскручивание" времени вспять, возвращение к истокам в сороковом году становится главным нервом ахматовской поэзии ("Путем всея земли", "Из цикла "Юность"); воспоминание о событиях тридцатилетней давности, в итоге, вызвало к жизни "Поэму без героя". В "Русском Трианоне", помимо привычной "парадигматической" модели - царскосельское детство и юность автора/царскосельское детство и юность Пушкина ("окно Лицея, / Где тень его над томом Апулея"), - представлена "синтагматическая": детство автора = время старости младших современниц Пушкина - "В тени елизаветинских боскетов / Гуляют пушкинских красавиц внучки" (вероятно, не без оглядки на "Разговор в Трианоне" Каролины Павловой: "И в свежем сумраке боскетов <…> Гуляли в стриженых аллеях / Толпы напудренных маркиз"17). Оглядываясь назад, в сороковом году Ахматова дописывает раннее стихотворение "Смеркается, и в небе темно-синем…":

И если трудный путь мне предстоит,
Вот легкий груз, который мне под силу
С собою взять, чтоб в старости, в болезни,
Быть может, в нищете - припоминать
Закат неистовый, и полноту
Душевных сил, и прелесть милой жизни.

Дописывает post factum - прожив полвека, познав и "трудный путь", и нищету, и болезнь. Не так ли Пушкин в 1833 году вложил в уста молодого беспечного Клавдио ("Анджело") слова: "Нет, нет: земная жизнь в болезни, в нищете, / В печалях, в старости, в неволе… будет раем / В сравненье с тем, чего за гробом ожидаем"? Акцентируя внимание на том, как "в прошедшем грядущее зреет", поэт трансформирует и собственное прошлое, и собственное настоящее, превращая его в "будущее в прошедшем". (Уместно вспомнить ахматовский интерес к ретроспективному автобиографизму "Египетских ночей": "Чарский - Пушкин, но не Пушкин того времени, когда писалась эта повесть <…>. Нет! - это Пушкин знаменитый, всеми любимый, прославленный, независимый, холостой - одним словом, Пушкин дополтавский"18).

И все же в рубежном сороковом году присутствие Пушкина в стихах Ахматовой, как кажется, связано не столько с пушкинистикой, сколько с изменениями в ее собственной поэтической системе и неизбежным в пограничной ситуации обнажением, кристаллизацией структуры. Наряду с хрестоматийными, рассчитанными на стопроцентное узнавание цитатами (например, "каторжные норы" в "Реквиеме") и эпиграфами (например, к стихотворению "Ива") вырабатывается тот способ взаимодействия, который в "Поэме без героя" сформулирован как "я на твоем пишу черновике". Многократное возвращение и варьирование собственных текстов определило отношение к чужим черновикам - в частности, пушкинским. Достаточно вспомнить известную отсылку к черновому варианту "Осени" в стихотворении "Уж я ль не знала бессонницы…": "И что там в тумане - Дания, / Нормандия или тут / Сама я бывала ранее"19.

Примером ахматовской работы над текстом может служить и история неточного перевода точной цитаты из Китса в "Примечаниях редактора" к "Поэме без героя": сначала "Soft embalmer - нежный целитель. См. сонет Китса (To the Sleep) ("К сну"). O soft embalmer of the still midnight (О, нежный целитель тихой полночи)"20, затем "Soft embalmer (англ.) - "нежный утешитель" - см. сонет Китса "To the Sleep" ("К сну")"21. Данный факт уже привлекал внимание исследователей: "Кстати, "embalmer" по-английски вовсе не утешитель, как говорится в сноске к поэме, а "бальзамировщик" или "бальзам"; и только во втором смысле: "то, что предохраняет от распада или забвения"22. Вряд ли ахматовское несоответствие оригиналу было абсолютно непреднамеренным - ср. эпизод, зафиксированный Л. К. Чуковской в 1940 году: "Я позволила себе заметить, что "дребедень" в последней строфе - это уж чистый Пастернак, а совсем не Китс. Анна Андреевна нашла оригинал, мы прочли стихотворение по-английски"23. Превращению китсовского сна в нежного целителя и утешителя способствовала, как кажется, не английская, а русская поэтическая традиция - в частности, пушкинский "Сон": "Душевных мук волшебный исцелитель, / Мой друг Морфей, мой давный утешитель!" (см. также эпилог "Руслана и Людмилы": "О дружба, нежный утешитель / Болезненной души моей!")24. Строго говоря, перевод почти утрачивает функции подстрочника и обретает собственную, отдельную от оригинала, судьбу. Примером и учителем в этом отношении был Пушкин: сопоставление его текстов с иноязычными положило начало пушкинским штудиям Ахматовой (см. ее статьи "Последняя сказка Пушкина" и "Адольф" Бенжамена Констана в творчестве Пушкина", а также дневниковые записи П. Н. Лукницкого середины 1920-х годов).

И еще несколько слов о взаимоотношениях поэта и читателя. "Итак, не поэзия неподвижна, а читатель не поспевает за поэтом", - резюмировала Ахматова в статье "Каменный гость" Пушкина"25. В раннем стихотворении "Смуглый отрок бродил по аллеям…" она писала: "И столетие мы лелеем / Еле слышный шелест шагов". То, что расстояние до пушкинского века именно столетнее, ощущалось очень остро: в поздних воспоминаниях о Мандельштаме Ахматова прокомментировала его строки "зачем / Сияло солнце Александра, / Сто лет тому назад сияло всем?"26 как "конечно, тоже Пушкин". В "Поэме без героя" она сказала уже о своих современниках: "Чтоб они столетьям достались, / Их стихи за них постарались". А в середине 1960-х придала этой мысли обобщающую, афористичную форму: "Поэзия как утоление. X. - утолит тех, кто придет через 100 лет"27. Строго говоря, поэт всегда работает для "грядущего века"; в этом Ахматову поддерживает и столь не похожая на нее Цветаева: "К тебе, имеющему быть рожденным / Столетие спустя, как отдышу…" ("Тебе - через сто лет"28). Но, пожалуй, наиболее памятное в русской литературе определение связано с именем Пушкина: "Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет"29. Гоголь написал свои "Несколько слов о Пушкине" в 1832 году, Цветаева "Тебе - через сто лет" в 1919, ахматовская запись об утоляющей силе поэзии возникла на рубеже 1964-го. Увидит ли двадцать первый век читателя, предсказанного тремя великими поэтами?

Примечания

1. Диссертации Л. Л. Сауленко "Пушкинские мотивы в поэзии Анны Ахматовой" (1989) и Г. М. Темненко "Пушкинские традиции в творчестве А. Ахматовой" (1997), монография D. Wells'а "Akhmatova and Pushkin: The Pushkin Contexts of Akhmatova's Poetry" (Birmingham, 1994), многочисленные статьи на эту тему и совсем уж бесчисленные замечания и наблюдения в других работах.

2. Седакова О. Пушкин Цветаевой и Ахматовой // La Pietroburgo di Anna Achmatova = Петербург Анны Ахматовой. Bologna, 1996. С. 82.

3. См.: Лукницкий П. Н. Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1. 1924-1925 гг. Париж, 1991. С. 212, 284-285.

4. Козловская Г. Л. "Мангалочий дворик…" // Воспоминания об Анне Ахматовой. М., 1991. С. 397.

5. Бабаев Э. Г. Воспоминания. СПб., 2000. С. 51-52.

6. Произведения А. Ахматовой, кроме специально оговоренных случаев, цитируются по изданию: Ахматова А. А. Собр. соч.: В 2 т. М., 1996.

7. Произведения А. С. Пушкина цитируются по изданию: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л., 1977-1979.

8. См. также у поздней Ахматовой: "Для суда и для стражи незрима, / В эту залу сегодня войду" и "Пускай австралийка меж нами незримая сядет…" - при пушкинском "Взойду невидимо и сяду между вами" ("Андрей Шенье").

9. Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1975. С. 452.

10. Майков А. Н. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1984. С. 51.

11. О других коннотациях ахматовской дудочки см.: Мейлах М. Б., Топоров В. Н. Ахматова и Данте // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1972. Vol. XV. C. 34.

12. Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. М., 1977. С. 201.

13. У Ахматовой - Города.

14. Грехнев В. А. Лирика Пушкина: О поэтике жанров. Горький, 1985. С. 31.

15. Там же. С. 28.

16. См.: Бабаев Э. Г. Воспоминания… С. 45-48.

17. Павлова К. К. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1964. С. 139. Примечательно, что в итоге поэма была отвергнута автором именно из-за пушкинского влияния: "я спохватилась, что слышится онегинская интонация, т. е. самое дурное для поэмы 20 в. (как, впрочем, и 19-го)" (Записные книжки Анны Ахматовой (1958-1966). М.; Torino, 1996. С. 177).

18. Ахматова А. А. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1986. С. 151-152.

19. Можно найти и другие примеры - в частности, ранний вариант "Руслана и Людмилы": "Неправ фернейский злой крикун! / Все к лучшему…", - отсылающий к французским истокам этого изречения (обычно в связи с шестой из "Северных элегий" - "А те, с кем нам разлуку Бог послал, / Прекрасно обошлись без нас - и даже / Все к лучшему…" - указывают на "Каменного гостя"). Из более ранних - пушкинская интонация в стихотворении "Не с теми я, кто бросил землю…": "Полынью пахнет хлеб чужой" (ср. "Сколь черств и горек хлеб чужой" в отрывке, не вошедшем в окончательную редакцию поэмы "Цыганы"), - при несомненных дантовских истоках этого образа (Мейлах М. Б., Топоров В. Н. Ахматова и Данте… С. 63-65).

20. Ахматова А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3. М., 1998. С. 121.

21. Там же. С. 204.

22. Кружков Г. "Ты опоздал на много лет...". Кто герой "Поэмы без героя"? // Новый мир. 1993. № 3. С. 223.

23. Речь идет о пастернаковском переводе "Моря" Китса (Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. 1938-1941. М., 1997. С. 227). В свою очередь, Э. Г. Бабаев вспоминал: "Среди книг, которые я видел у нее на столе в Ташкенте, особенно запомнился томик стихов Китса по-английски с дарственной надписью Георгия Шенгели" (Бабаев Э. Г. Воспоминания… С. 12).

24. Сходную ситуацию - введение дантовского текста через пушкинский в стихотворении "Когда в тоске самоубийства…" - проанализировала Н. Е. Тропкина (Тропкина Н. Е. "Чужое слово" в стихотворении А. Ахматовой "Мне голос был. Он звал утешно..." // Гумилевские чтения: Материалы междунар. конф. филологов-славистов. СПб., 1996. С. 51-58).

25. Ахматова А. А. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 72.

26. "Кассандре" (Мандельштам О. Э. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1990. С. 119).

27. Записные книжки… С. 420.

28. Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. Т. 1. М., 1994. С. 481.

29. Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 7 т. Т. 6. М., 1986. С. 56.

© 2000- NIV