• Наши партнеры:
    Bel-canto.ru - Обучение вокалу, сольное пение, академический вокал.
  • Тамарченко Анна: "Так не зря мы вместе бедовали... " (Тема эмиграции в поэзии Анны Ахматовой)

    "Царственное слово". Ахматовские чтения.
    Выпуск 1. - М.: Наследие, 1992 г. - С. 71-78.

    "Так не зря мы вместе бедовали..."
    (Тема эмиграции в поэзии Анны Ахматовой)

    Тема эмиграции - одна из сквозных тем поэзии Ахматовой. Она охватывает период почти в 45 лет (1917-1965) и лежит на пересечении двух одинаково существенных линий ее поэтической эволюции: развития ее любовной лирики и нарастания гражданственной, а точнее - историософической глубины и объемности ее творчества. Эта тема неотделима от расширения того образа времени, который неизменно присутствует в ее стихах и непрерывно вбирает в себя все более широкое социально-историческое и философское (преимущественно этическое) содержание.

    В 1916 году Осип Мандельштам писал о новом этапе в поэзии Ахматовой, который не был замечен критикой (исключая статью Недоброво): "Для Ахматовой настала иная пора. В последних стихах Ахматовой произошел перелом к гиератической важности, религиозной простоте и торжественности: я бы сказал, после женщины настал черед жены. Помните: "смиренная, одетая убого, но видом величавая жена". Голос отречения крепнет все более и более в стихах Ахматовой, и в настоящее время ее поэзия близится к тому, чтобы стать одним из символов величия России"1. Естественно, при этом и образ времени существенно меняется. В "Вечере" и отчасти в "Четках" он дан через предметные детали быта определенного времени и среды - то, что тогда же было замечено всеми; бесчисленные подробности обихода и интерьера, петербургского пейзажа и атмосферы быта художественной богемы с самого начала были подчинены тому "тончайшему психологизму", который тот же О. Мандельштам (а за ним все авторы, писавшие об Ахматовой) связывал с перенесением в ее лирику опыта русской романной прозы XIX века. В 1922 году он писал: "Наконец, Ахматова принесла в русскую лирику всю огромную сложность и психологическое богатство русского романа девятнадцатого века: не было бы Ахматовой, не будь Толстого с "Анной Карениной", Тургенева с "Дворянским гнездом", всего Достоевского и отчасти даже Лескова. Генезис Ахматовой весь лежит в русской прозе, а не поэзии. Свою поэтическую форму, острую и своеобразную, она развивала с оглядкой на психологическую прозу"2.

    Страна и история вошли в поэзию Ахматовой с Первой мировой войной, которая воспринималась как национальная трагедия. Действие теперь происходит на пространствах России, и природа психологизма меняется. Из биографического времени сама психология переходит во время социально-историческое:

    Мы на сто лет состарились, и это
    Тогда случилось в час один:
    Короткое уже кончалось лето,
    Дымилось тело вспаханных равнин.

    Вдруг запестрела тихая дорога,
    Плач полетел, серебряно звеня...
    Закрыв лицо, я умоляла Бога
    До первой битвы умертвить меня3.

    Теперь и не гражданская - "чистая" - лирика тоже перемещается в историческое время: биография уходит из интерьера на просторы истории, но истории пока лишь национальной - не глобальной.

    Меняется и ритмический строй стиха. В сборнике "Вечер" и отчасти в "Четках" одни стихи развертывались в чисто "разговорном" ритме, другие - в песенном. Но немногочисленные попытки песенного жанра - иногда в духе жестокого романса ("Муж хлестал меня узорчатым, / Вдвое сложенным ремнем..."), иногда в фольклорной традиции, как "Песенка" ("Я на солнечном восходе / Про любовь пою...") - были достаточно далеки от "сложнейшего психологизма" ее же "говорных" стихов. Слияние естественной "разговорной" речи с "песенным ладом" - с традиционной напевностью стиха - развивается и крепнет с годами по мере углубления поэтического образа времени. Это единство психологического богатства и напевности стиха было впервые отмечено тоже О. Мандельштамом как свойство "новой" Ахматовой: "Сочетание тончайшего психологизма (школа Анненского) с песенным ладом поражает в стихах Ахматовой наш слух, привыкший с понятием песни связывать некоторую душевную элементарность, если не бедность" (с. 253).

    На этой национально-патриотической основе рождается и тема эмиграции уже весной 1917 года. Она непосредственно связана со стихами любовной лирики - с целым лирическим "романом в стихах", открыто или без прямого посвящения относящихся к Борису Анрепу4. Этот лирический "роман в стихах" -не единственный, но самый многолетний в поэзии Ахматовой. По счету В. М. Жирмунского, к нему относится 33 стихотворения, написанные на протяжении более 45 лет (1915 - 1961). На самом деле стихов в нем еще больше, потому что В. М. Жирмунским не учтен возврат к этой теме в 1936 году. Кроме того, следует рассматривать этот "роман в стихах" как роман о своего рода любовном треугольнике, потому что биографически и поэтически история любви к Анрепу неразрывно связана с историей отношений Ахматовой с Недоброво - их общим другом, которому тоже посвящены многие стихи; тут ощутимо глубокое взаимодействие обоих лирических "сюжетов"5. Борис Анреп окончательно уехал в Англию в самом начале Февральской революции - не как политический эмигрант, но с решимостью после войны жить в Западной Европе (как он жил там с 1908 г.), чтобы заниматься своей художественной мозаикой. Это решение Ахматова воспринимала как "отступничество":

    Ты - отступник: за остров зеленый
    Отдал, отдал родную страну,
    Наши песни, и наши иконы,
    И над озером тихим сосну.
    Для чего ты, лихой ярославец,
    Коль еще не лишился ума,
    Загляделся на рыжих красавиц
    И на пышные эти дома?
    Так теперь и кощунствуй, и чванься,
    Православную душу губи,
    В королевской столице останься
    И свободу свою полюби. (I, 123-124)

    Эти стихи - образец слияния естественного разговорного, даже просто народного языка с широкой напевностью ритмического строя: их невозможно читать не на распев, они просятся в песню. Между тем в психологической сложности, в многослойности эмоционального движения им никак не откажешь: гневное осуждение и ирония, ревность к "рыжим красавицам" и восхищение удалью "лихого ярославца", наконец, религиозные опасения по поводу утраченной возлюбленным благодати... Это - такой клубок чувств и переживаний, взятых в живом их взаимодействии, что не всякая психологическая проза, не всякий "поток сознания" с этим справится. И тут же - за гневной и ревнивой отповедью - следует драматическая смена интонации. Лирическому герою приписан драматизм переживания, который, возможно, совсем не был свойствен герою биографическому:

    Для чего ж ты приходишь и стонешь
    Под высоким окошком моим?
    Знаешь сам, ты и в море не тонешь,
    И в смертельном бою невредим.
    Да, не страшны ни море, ни битвы
    Тем, кто сам потерял благодать.
    Оттого-то во время молитвы
    Попросил ты тебя поминать.
    Лето 1917 (I, 124)

    Полемический запал этих стихов не означает, однако, что для себя Ахматова уже бесповоротно отвергла эмиграцию, окончательно разрешив коллизию между сердечным чувством и горячей привязанностью к родной стране, ее природе, культуре и языку. Об этом говорят некоторые другие стихи того же лета, где в лирическом переживании "проигрывается" обратное решение - в пользу любовного чувства. Все стихи о возможности морского путешествия в подтексте содержат эту мысль. Пример тому - стихотворение "Просыпаться на рассвете / Оттого, что радость душит...", которое завершается строками:

    Но, предчувствуя свиданье
    С тем, кто стал моей звездою,
    От соленых брызг и ветра
    С каждым часом молодеть.
    Июль 1917 (I, 124)

    В другом стихотворении того же лета эта возможность переживается как уже осуществленная эмиграция:

    Это просто, это ясно,
    Это всякому понятно,
    Ты меня совсем не любишь,
    Не полюбишь никогда.

    И все же, хотя бы в воображении, любящая женщина едет в чужие страны -в ту "королевскую столицу", куда уплыл возлюбленный:

    Для чего же, бросив друга
    И кудрявого ребенка,
    Бросив город мой любимый
    И родную сторону,
    Черной нищенкой скитаюсь
    По столице иноземной?
    О, как весело мне думать,
    Что тебя увижу я!
    Лето 1917 (I, 128)

    Как видим, коллизия, связанная с мыслью об эмиграции, еще за несколько месяцев до Октябрьского переворота многосторонне развертывается в лирике Ахматовой: то как столкновение патриотического чувства с могущественной любовной эмоцией, то как страстная любовь, натолкнувшаяся на неуверенность во взаимности.

    Движение темы эмиграции внутри "лирического романа" подготавливает те стихи, которые десятилетиями почти неизменно цитировались в работах советских авторов, если они затрагивали тему эмиграции у Ахматовой. В окончательном варианте 1940 г. они начинаются со строки "Мне голос был. Он звал утешно...". В их трактовке сильнее всего сказываются стереотипы мышления, многими не преодоленные и по сей день. В данном случае эти стереотипы противоречат фактам, уже много лет известным по обе стороны рубежа. Эти факты связаны с историей текста стихотворения.

    Первый его вариант был написан в октябре 1917 года, незадолго до Октябрьского переворота. Звучал он так:

    Когда в тоске самоубийства
    Народ гостей немецких ждал,
    И дух суровый византийства
    От русской церкви отлетал,
    Когда приневская столица,
    Забыв величие свое,
    Как опьяневшая блудница,
    Не знала, кто берет ее,
    Мне голос был. Он звал утешно,
    Он говорил: "Иди сюда,
    Оставь свой край глухой и грешный,
    Оставь Россию навсегда.
    Я кровь от рук твоих отмою.
    Из сердца выну черный стыд,
    Я новым именем покрою
    Боль поражений и обид".

    Этим стихи заканчивались, никакой отповеди на призыв "утешного голоса" в них не было. Они были непосредственным эмоциональным откликом на "текущий момент" - на военную угрозу столице империи и на беспомощность правительства Керенского перед этой угрозой.

    Прямая опасность захвата "приневской столицы" немцами возникала в конце Германской войны дважды, первый раз - в начале октября 1917 года. Тогда Леонид Андреев писал в статье "Вопрос", обращая его к союзникам России: "... В эту последнюю минуту, когда, в сущности, потеряна нами всякая надежда на самостоятельную оборону, я и позволю себе спросить наших союзников: "Нет ли какой-нибудь возможности оказать нам немедленную помощь?.." Ведь сейчас ясно всякому, что, если германец захочет наступать далее, своими силами мы Петроград не отстоим"6.

    Очевидно тогда и были написаны эти стихи. Острый момент военной истории вызвал горькие строки о всенародной "тоске самоубийства" и о "черном стыде" всеобщей безответственности в деле защиты собственной столицы. Отказ от сопротивления ее военному захвату - это национальный позор, который рождает импульс отказа от "глухой и грешной" своей страны. Мотив "грешной" страны уже был в этом "лирическом романе". Характерна в этом смысле вторая строфа в стихах, помеченных 1 января 1917 года (значит, вскоре после временного возвращения Б. Анрепа из Англии в Петроград):

    Ты говоришь - моя страна грешна,
    А я скажу - твоя страна безбожна.
    Пускай на нас еще лежит вина, -
    Все искупить и все исправить можно. (I, 107)

    Падение столицы было бы, с точки зрения Ахматовой, непоправимой военной катастрофой, грехом неискупаемым. Поэтому призыв к отречению - не только голос друга, но также и внутренний голос, углубляющий драматизм переживания военных событий, чреватых гибелью независимости страны. Избавиться от пронзительного ощущения национального позора путем отречения - это, конечно, дурной соблазн; но решимости отказаться от такого "отступничества" у Ахматовой в тот момент не было. Это можно назвать открытой развязкой лирической коллизии. Здесь тема эмиграции в ее гражданском звучании уже поставлена, но решения еще нет...

    Полугодие спустя - в апреле 1918 - этого решения тоже не было. Первопечатный текст стихотворения в газете "Воля народа" - тот же первый его вариант. Газетная публикация появилась вскоре после заключения Брестского мира и вторично возникшей угрозы военного захвата Петрограда. Этот момент не одной Ахматовой воспринимался как национальный позор - даже Ленин, настоявший на заключении сепаратного и грабительского мира с немцами, называл его позорным миром.

    Последнее четверостишие, жестко и непримиримо разрешающее лирическую коллизию, впервые появилось в сборнике "Подорожник". Шел 1921 год; после жестоких испытаний истекшего трехлетья - гражданской войны, голода и разрухи, после разгула деятельности ЧК и кровавого ожесточения народа, пережив все это вместе со страной (которую она уже не отождествляет с государством), соблазн бегства от этих бедствий отвергается как недостойное малодушие. Только тут и возникает отказ от соблазна эмиграции и ее осуждение по мотивам национально-этическим:

    Но равнодушно и спокойно
    Руками я замкнула слух,
    Чтоб этой речью недостойной
    Не осквернился скорбный дух. (I, 135)

    Однако и в этом втором варианте не снят еще мотив национального позора как исходной лирической ситуации. Из двух первых строф первого варианта Ахматова оставила в 1921 г. лишь первую. Вторую и самую сильную по образной и ритмической энергии строфу она сняла - возможно, и по цензурным соображениям: в 21 году строфа эта звучала бы уже двусмысленно, тем более еще и датированная осенью 1917:

    Когда приневская столица,
    Забыв величие свое,
    Как опьяневшая блудница,
    Не знала, кто берет ее...

    Это можно было прочесть двояко: не то немцы "берут", не то большевики... Первой строфы было достаточно, чтобы сохранялся чисто национальный исходный импульс, как было с самого начала.

    Эти факты истории текста были установлены отчасти еще в 1967 г. Глебом Струве, правда, без проверки первопечатного текста: поэтому в газетный вариант было включено заключительное четверостишие, появившееся только в 1921 г. - в "Подорожнике". Но затем В. М. Жирмунский исправил ошибку предшественника, указав в примечаниях к Большой серии "Библиотеки поэта", что в "Воле народа" этой строфы еще не было (том вышел в 1976 г., - пять лет спустя после смерти составителя и комментатора)7. Но первые две строфы первого варианта в комментариях не только не цитировались, но и не упоминались. Они глухо упоминаются лишь во вступительной статье А. Суркова8.

    Между тем, в 1984 г. в том же издательстве (3-е издание Малой серии "Библиотеки поэта") вполне грамотный литературовед утверждал, что третий и последний вариант стихотворения (относящийся к 1940 году), - это и был "главный выбор" Ахматовой в пользу революции, сделанный ею чуть ли не в самый момент октябрьского переворота. А. Павловский пишет во вступительной статье: "Конечно, Ахматова была далека в ту пору от понимания истинного смысла развертывавшихся социальных событий, и "музыка революции", которую призывал слушать Блок, звучала ее слуху невнятно". Однако, уже тогда она "определила, где правда, а где ложь "утешного голоса", предлагающего индульгенцию за несмываемый грех предательства. Замечательное стихотворение "Мне голос был. Он звал утешно..." (осень 1917 г.) стало важным и памятным документом революционной эпохи. С поистине библейской силой звучат в нем интонации презрения и проклятия "отступникам"9.

    А. Павловский игнорирует уже установленные к тому времени факты истории текста; он не мог не знать примечаний В. М. Жирмунского и статьи А. Суркова, тем более, что их слишком хорошо знала комментатор этого томика - Н. А. Жирмунская.

    Вся концепция мира в окончательном варианте 1940 года уже иная, не та, что в 1917 или 1921. Это по существу другое стихотворение, лишенное каких бы то ни было ссылок на "текущий момент". Рискуя повториться, приведу это новое по интонации и смыслу стихотворение целиком, потому что именно в его целостности и лаконизме заключена его императивная сила:

    Мне голос был. Он звал утешно,
    Он говорил: "Иди сюда,
    Оставь свой край глухой и грешный,
    Оставь Россию навсегда.
    Я кровь от рук твоих отмою,
    Из сердца выну черный стыд,
    Я новым именем покрою
    Боль поражений и обид".
    Но равнодушно и спокойно
    Руками я замкнула слух,
    Чтоб этой речью недостойной
    Не осквернился скорбный дух. (I, 135)

    Здесь речь идет о других поражениях и обидах - совсем не военных; о другом "черном стыде", - ведь этот вариант появился уже после "Реквиема"! В стихотворении теперь две неравные строфы: первая восьмистрочная, вторая - четырехстрочная. Она идет после отступа и заключает в себе "вывод", решение лирической коллизии. К концу 30-х годов произошел следующий глубокий сдвиг в ахматовском образе времени: третий вариант стихотворения не привязан ни к лично-биографическому, ни к национально-историческому или к политическому событию. Это категорический императив, непререкаемый для поэта в любой кризисной ситуации национальной истории.

    Фактическое изучение истории текста, как мы видим, опровергает тот стереотип, те словесные клише о "презрении и проклятии" эмиграции, в угоду которым осуществляются подобные манипуляции.

    Эпоха революции и гражданской войны вошла в поэзию Анны Ахматовой не только как тема и общая атмосфера жизни, но и как новый сдвиг в образе времени ("хронотопа", - если пользоваться термином М. М. Бахтина), неизмеримо расширив кругозор ее лирики. Это существенно изменило ритмические интонации ее стихов, а значит, и всю поэтику ахматовской лирики. Глубокое и печальное философское раздумье о судьбах мира и человечества сообщает ее пореволюционным стихам особую объемность и зрелость. В 1919 году было написано стихотворение, где историческое время меряется уже не годами и не десятилетиями, а веками:

    Чем хуже этот век предшествующих? Разве
    Тем, что в чаду печали и тревог
    Он к самой черной прикоснулся язве,
    Но исцелить ее не мог. (I, 131)

    Эти пророческие строки составляют лишь первую половину стихотворения. Вторая половина переводит лирическую картину мира в глобальное пространство: через сопоставление атмосферы русской жизни с относительной стабильностью существования западного мира:

    Еще на западе земное солнце светит
    И кровли городов в его лучах блестят,
    А здесь уж белая дома крестами метит
    И кличет воронов, и вороны летят.
    Зима 1919 (I, 131)

    Замечательно и то, что Ахматова видела в Октябрьском перевороте не произвол тех или иных исторических личностей и слабость, нерешительность и безответственность других, а попытку осуществить многовековое стремление людей уничтожить "страшную язву" общественной несправедливости, угнетения и нищеты, но попытку, приведшую к обратному результату. Отметим также и это "еще" в начале строфы о Западе. Уже здесь рождается строгость и зрелость поэтического зрения, которое охватывает весь цивилизованный мир и общую перспективу истории... Это особенно ощутимо в стихах Ахматовой об эмиграции. Более того: можно сказать, что именно проблема эмиграции (возникшая сначала в ее любовной лирике и лишь затем в ее гражданском, культурном и религиозном значении) и расширила мир ее поэзии до охвата, если можно так выразиться, глобального пространства.

    Стихи об эмиграции 1922 года отнюдь не "подтвердили" (как пишет А. Павловский) его концепцию о "презрении и проклятии" ко всем подряд, кто покинул страну в эту эпоху. Да, она решительно противопоставляет себя тем, кто в период тяжелых боев и не менее жестоких бедствий "бросил землю на растерзание врагам". Но к "изгнанникам" из родной земли ее стихи проникнуты вовсе не презрением, но глубокой жалостью:

    Не с теми я, кто бросил землю
    На растерзание врагам.
    Их грубой лести я не внемлю.
    Им песен я своих не дам.

    Но вечно жалок мне изгнанник,
    Как заключенный, как больной.
    Темна твоя дорога, странник.
    Полынью пахнет хлеб чужой. (I, 139)

    1922 г. - это год, когда началась высылка за рубеж в виде репрессии за идеологическую чуждость. Здесь несомненна интонация сердечной жалости, традиционной для русского народа и для русской гуманитарной культуры по отношению к заключенным - "несчастным" - или по отношению к больным и увечным. Печальная судьба "изгнанников" при этом не противопоставлена, а сопоставлена с судьбами тех, кто остался на родине и принял на себя тяжесть судьбоносных ударов российской истории:

    А здесь, в глухом чаду пожара
    Остаток юности губя,
    Мы ни единого удара
    Не отклонили от себя.
    И знаем, что в оценке поздней
    Оправдан будет каждый час...
    Но в мире нет людей бесслезней,
    Надменнее и проще нас. (I, 139)

    Русская интеллигенция по обе стороны рубежа одинаково обречена на утрату социальной стабильности, но обездолена по-разному. Сопоставление дает живой образ глобального пространства. Всемирная история становится определяющей формантой человеческих судеб.

    Ахматова возвращается к теме эмиграции многократно на протяжении всего творчества, хотя чаще не изолированно и специально, но в поэтическом осмыслении широких общественный явлений или же сквозных тем своего лирического романа. В 1922 году было опубликовано (без даты) стихотворение "Петроград, 1919", открывающее сборник "Anno Domini", где снова взгляд обращен и на Восток, и на Запад:

    И мы забыли навсегда,
    Заключены в столице дикой.
    Озера, степи, города
    И зори родины великой.
    В кругу кровавом день и ночь
    Долит жестокая истома...
    Никто нам не хотел помочь
    За то, что мы остались дома... (I, 136)

    Это - картина изоляции и заброшенности одичалой экс-столицы, покинутой частью населения и оставшейся как бы в стороне от событий, развертывавшихся на просторах страны. Но тут же, через запятую, не прерывая синтаксического периода, взгляд и на Запад:

    За то, что, город свой любя,
    А не крылатую свободу,
    Мы сохранили для себя
    Его дворцы, огонь и воду.

    Утверждается пожизненная верность прежней столице - единственному вполне европейскому городу страны:

    Иная близится пора,
    Уж ветер смерти сердце студит,
    Но нам священный град Петра
    Невольным памятником будет.

    В 1922 году написано и стихотворение о мечтаемой встрече с самыми близкими друзьями и возлюбленными, уже покойными или живущими в "изгнании" (то есть - в эмиграции):

    Заболеть бы как следует, в жгучем бреду
    Повстречаться со всеми опять,
    В полном ветра и солнца приморском саду
    По широким аллеям гулять.
    Даже мертвые нынче согласны прийти,
    И изгнанники в доме моем.
    Ты ребенка за ручку ко мне приведи.
    Так давно я скучаю о нем. (I, 145)

    Это, разумеется, не стихи "на тему" об эмиграции, но мысль об ее существовании присутствует при каждом лирическом воспоминании о возлюбленных и друзьях.

    Новый возврат памяти к Анрепу и Недоброво происходит в 1936 году, после неполного десятилетия лирической "немоты". Теперь она завершает свою "Сказку о черном кольце", первые две части которой были написаны в августе 1917 г., а опубликованы в 1922. Третья и завершающая часть "Сказки..." написана в 1936, а опубликована впервые в 1940 г. Это кульминация лирического "романа в стихах". Одновременно третья часть определяет сюжетную завершенность и художественную целостность "Сказки о черном кольце". Биографический факт преображен здесь в духе народной сказки о "потерянном кольце". Только в последней части выясняется смысл этой "потери": рассказано, что кольцо было тайно вручено возлюбленному (как способ объяснения в любви), а потеряно окончательно лишь вместе с утратой любимого, уехавшего за море. Собственно, весь "сюжет" сказки заключен в этой третьей части:

    И, придя в свою светлицу,
    Застонала хищной птицей,
    Повалилась на кровать
    Сотый раз припоминать:
    Как за ужином сидела,
    В очи темные глядела,
    Как не ела, не пила
    У дубового стола,
    Как под скатертью узорной
    Протянула перстень черный,
    Как взглянул в мое лицо,
    Встал и вышел на крыльцо. (I, 151)

    Далее следует строка точек, означающая события, оставшиеся "за кадром". А заключительная строфа - уже на тему разлуки и утраты:

    Не придут ко мне с находкой!
    Далеко над быстрой лодкой
    Заалели небеса,
    Забелели паруса. (I, 151)

    Что в основе сказочного сюжета лежат реальные биографические факты сложных и очевидно платонических отношений с Борисом Анрепом, подтверждается воспоминаниями самого Анрепа "О черном кольце", которые он написал сразу после смерти Ахматовой и отдал Глебу Струве с правом публикации после его собственной смерти. Сказочное преображение внешней обстановки и ритмика пушкинских сказок "О мертвой царевне" и "О царе Салтане" нисколько не затрагивают подлинности лирико-психологического содержания10. Это - единственный в своем роде образец жанра лирической сказки, написанной от первого лица героини. Сама сказочная форма здесь служит чисто лирической задаче: передать настроение чистой грусти и как бы "отстраненности" переживаний, ставших горьким воспоминанием.

    Возврат к "роману в стихах" был одновременно возвратом к теме отъезда навсегда в чужие страны. Образ кольца или перстня, так же, как образ уплывающего за море судна, становится и в дальнейшем опознавательным знаком, говорящим о связи стихотворения с "романом в стихах" и с темой эмиграции.

    Еще одно стихотворение Г. Струве относит к "несомненным поэтическим обращениям" к Б. Анрепу11. Начало его в самом деле отмечено "опознавательным признаком" лирического "романа в стихах": "лодка или черный плот" как необходимое средство связи между бесконечно далекими берегами водного пространства:

    Не прислал ли лебедя за мною.
    Или лодку, или черный плот?
    Он в шестнадцатом году весною
    Обещал, что скоро сам придет.

    Однако дальнейший ход лирического переживания и словесно-образной структуры этих стихов скорее связан не с Анрепом, а с Недоброво, уже покойным:

    Он в шестнадцатом году весною
    Говорил, что птицей прилечу
    Через мрак и смерть к его покою,
    Прикоснусь крылом к его плечу.
    Мне его еще смеются очи
    И теперь шестнадцатой весной.
    Что мне делать! Ангел полуночи
    До зари беседует со мной.
    Февраль 1936

    Если это стихи, посвященные памяти Недоброво, то водное пространство -это не море, разделяющее страны, а воды подземных рек, через которые Харон перевозит умерших в царство мертвых. Ахматова действительно видела Недоброво последний раз в 1916 г. - в Крыму, и об этом есть стихи, написанные еще при жизни адресата и прямо ему посвященные12. Это, кстати, разрешает недоумение Г. Струве по поводу строки "И теперь шестнадцатой весной". Здесь речь идет не о шестнадцатой весне после шестнадцатого года, а о числе весен, уже прошедших после смерти Недоброво - без него на земле (он умер в 1919 г.).

    Однако сама возможность отнести стихи "Не прислал ли лебедя за мною..." и к Б. Анрепу, - а стало быть к теме эмиграции - отражает уже атмосферу сталинского времени, когда "железный занавес" окончательно опустился, люди боялись переписываться даже с самыми близкими родными, и самые незабвенные друзья в Европе оказались так же недосягаемы, как ушедшие в иной мир... Общение с ними, обращение к ним стало возможно только в воображении, во сне или разве телепатически - как отклик памяти на воспоминание закордонного друга. Такой характер, быть может, носит другое обращение к той же теме - еще через четверть века.

    Еще раз Ахматова возвращается к мотиву кольца и разлуки с возлюбленным в 1961 г. И снова возникает тема оставленности, покинутости по эту сторону рубежа:

    Всем обещаньям вопреки
    И перстень сняв с моей руки,
    Забыл меня на дне...
    Ничем не мог ты мне помочь.
    Зачем же снова в эту ночь
    Свой дух прислал ко мне?
    Он строен был, и юн, и рыж,
    Он женщиною был,
    Шептал про Рим, манил в Париж,
    Как плакальщица выл...
    Он больше без меня не мог:
    Пускай позор, пускай острог...
    Я без него могла. (I, 252)

    Заключительная строка отделена отступом; она составляет как бы самостоятельную строфу, контрастную по отношению к ходу лирического переживания. Этот неожиданный финал или вывод завершает не только это стихотворение, но и весь лирический "роман в стихах", растянувшийся на целое сорокапятилетие. Эта строка-строфа означает освобождение от власти неизбывной трагической любви, так и не состоявшейся - пресеченной ходом большой истории.

    Мандельштам писал в 1932 г.: "Вывод" в поэзии нужно понимать буквально - как закономерный по своей тяге и случайный по своей структуре выход за пределы всего сказанного"13. Именно в этом смысл приема - выделения отступом последней строфы или строки в стихах без строфического деления. Этот прием возник у Ахматовой лишь в пореволюционную эпоху14 и повторялся чаще всего именно в стихах, так или иначе связанных с проблемой эмиграции, начиная со знаменитого "Мне голос был. Он звал утешно...". Иногда такое графическое отделение "вывода" или "выхода за пределы всего сказанного" усиливается еще и строкой точек, как в финале "Сказке о черном кольце".

    К этому приему Ахматова прибегает и в другом стихотворении, обращенном к Анрепу. Это уже эпилог "романа в стихах" - итог истории их отношений. Здесь нет ни эмоциональной напряженности, ни щемящего чувства оставленности. Интонация трезвая, рассудочная, если не сказать - ироническая. Теперь она думает, что иная - эмигрантская - судьба неминуемо привела бы к иным результатам также и личностного, духовного развития! Эти последние стихи, связанные с мыслью об Анрепе, были написаны в том же 1961 г. и в том же Комарово:

    Прав, что не взял меня с собой
    И не назвал своей подругой.
    Я стала песней и судьбой,
    Сквозной бессонницей и вьюгой.
    Меня бы не узнали вы
    На пригородном полустанке
    В той молодящейся, увы,
    И деловитой парижанке. (I, 252)

    Прошло более сорока лет после разлуки - прошла целая жизнь... И какая жизнь! Каждое десятилетие было насыщено личными и общественно-историческими катаклизмами. Но Ахматова не отказывается от того исторического и душевного опыта, который ей и ее народу стоил так дорого...

    Завершает тему эмиграции в поэзии Ахматовой поразительное итоговое стихотворение, возвращающее проблему к гражданскому ее значению. И одновременно это своего рода исповедальный жанр в лирике. Снова она утверждает неразрывное единство судеб поэта и его народа:

    Так не зря мы вместе бедовали,
    Даже без надежды раз вздохнуть -
    Присягнули - проголосовали
    И спокойно продолжали путь.

    Не за то, что чистой я осталась,
    Словно перед Господом свеча,
    Вместе с вами я в ногах валялась
    У кровавой куклы палача.
    Нет! и не под чуждым небосводом
    И не под защитой чуждых крыл -
    Я была тогда с моим народом,
    Там, где мой народ, к несчастью, был15.

    Не людям, которые находятся "под защитой чуждых крыл", судить о нравственной безупречности тех, кто, никакой защиты не имея, склонялся перед жестоким режимом (пусть даже не лично перед палачом, а перед его "кровавой куклой", его символом или идолом). Но она знает для себя (и говорит всем!), что даже вынужденное и формальное преклонение перед общественным злом - даже голосование за него - это черный грех, который она разделяет вместе со всем народом. Теперь Ахматова уже не может сказать, как в 1922: "И знаем, что в оценке поздней / Оправдан будет каждый час". Не может, потому что все "присягали" злодейству (демонстрируя всенародное единодушие на "выборах"). Но еще и потому, что у каждого были также свои персональные причины и необходимости (вызванные общей беззащитностью) склоняться перед "куклой палача". О себе лично она уже давно писала в "Реквиеме":

    Семнадцать месяцев кричу,
    Зову тебя домой.
    Кидалась в ноги палачу,
    Ты сын и ужас мой...

    Последний период творчества Ахматовой - самый длительный, самый мощный по ритмическим интонациям и историософской глубине, по эпической широте охвата событий нашей истории - вершина не только ее собственной творческой эволюции, но, может быть, и всей русской поэзии середины нашего века.

    В заключение остается сказать, что, во-первых, тема эмиграции у Ахматовой с самого начала не однозначна, а глубоко драматична. Во-вторых, ее окончательное разрешение относится не к 1917 году, а только к началу 60-х годов. И решение это тоже не было однозначным и не заключало в себе никакого "морального негодования". Это не было категорическим решением - где лучше или что лучше. Скорее наоборот - проблема заключалась в том, где хуже или что хуже для внутренней свободы и духовного роста, а также для этической самооценки. Спокойствие, с которым Ахматова принимает свою судьбу, утверждается тем, что это судьба общенародная: национальная судьба страны. А это значит, что и человек, и народ в целом так или иначе духовно все равно жив и "спокойно продолжает путь" с сознанием своего исторического права его продолжать.

    Примечания

    1. Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987. С. 253.

    2. Там же. С. 175.

    3. Ахматова А. Соч.: В 2 т. М., 1986, Т. 1. С. 109. Далее ссылки на это издание даются в тексте (том, страница).

    4. Биографическая основа этого "романа в стихах" частично изучена Глебом Струве в его "Материалах к творческой биографии А. А. Ахматовой", куда входят его очерки "Анна Ахматова и Николай Недоброво" и "Анна Ахматова и Борис Анреп" (Анна Ахматова. Соч.: В 3 т. Париж: YМСА-Press, 1983. Т. З. С. 371 - 438). Там же опубликованы воспоминания самого Б. Анрепа "О черном кольце" (с. 439 - 453). Важные уточнения истории этого тройственного союза содержатся и в опубликованных недавно Л. Флейшманом воспоминаниях Б. Анрепа о Н. Недоброво (Русская мысль. Париж. №3778. 2 июня 1989), а также в мемуарной части книги В. Виленкина "В сто первом зеркале" (М., 1987). В. Я. Виленкин, в частности, приводит оценочное суждение Ахматовой о ее последнем свидании с Б. Анрепом в 1965 г. в Париже: "Когда она вернулась из Англии в 1965 г., я ее как-то спросил, не встретились ли они... на что она, помолчав, ответила: "Встретились. И это было очень страшно. Ведь прошло пятьдесят лет!.." (с. 28).

    5. В. М. Жирмунский пишет: "Согласно ее (Анны Ахматовой. - А. Т.) указаниям, Б. Анрепу посвящено в "Белой стае" 17 стихотворений (с апреля 1915 г.), в "Подорожнике" - 14. Ему, по-видимому, адресованы стихотворения Ахматовой, связанные с темой эмиграции (№ 236, 583)". (Ахматова А. Стихотворения и поэмы. Примечания. "Библиотека поэта". Большая серия. Л., 1976. С. 463). В. Виленкин считает, что посвященных Б. Анрепу стихов "не менее 35" - и тоже "судя по разновременным указаниям самой Анны Андреевны") (Виленкин В. В сто первом зеркале. С. 28). Если рассматривать эти стихи как составляющие целостный "роман в стихах", сюда следует прибавить также многочисленные открытые и скрытые посвящения Н. Недоброво: свою страстную и долголетнюю любовь к Анрепу Ахматова считала своего рода "предательством" по отношению к Недоброво, трагической виною перед ним. Это косвенно подтверждают воспоминания Б. Анрепа о Недоброво, которые завершаются таким сообщением: "... В последние годы своей жизни Недоброво перестал чувствовать дружеское расположение ко мне из-за ревности к А. А. А. Я никогда не подозревал этой перемены в нем, не имевшей никаких оснований. Мое преклонение перед Ахматовой было исключительно литературное и платоническое" (Русская мысль. Париж. № 3778. 1989. 2 июня). Это объясняет также, почему свои воспоминания "О черном кольце" он завершает (уже после подписи) цитатой из стихотворения Ахматовой 1917 г.:

    Это просто, это ясно,
    Это всякому понятно -
    Ты меня совсем не любишь,
    Не полюбишь никогда...

    Еще одно подтверждение неразделенной и платонической ее любви мы находим в ее словах о том, что сходство с Маяковским заключается не в ее поэтике, а в судьбе: "Не в этом сходство, а совсем в другом: в одиночестве, в "несчастной любви") (Виленкин В. В сто первом зеркале. С. 41). Лирический "роман в стихах" и его сложная биографическая основа когда-нибудь послужат источником для будущего Тынянова.

    6. Андреев Л. Перед задачами времени. Политические статьи 1917-1919 гг. Benson. Vermont, Chalidze Publication, 1985. С. 141-142. (Впервые - Русская воля. № 240. 1917. 10 октября).

    7. Воля народа. 1918. 12 апреля. С. 20, без ст. 9-12 (Ахматова А. Стихотворения и поэмы. Библиотека Поэта. Большая серия. Л., 1976. Примечания. С. 475).

    8. А. Сурков рассматривает первый вариант этого стихотворения, так же как и стихи "Не с теми я, кто бросил землю...", как антиреволюционные, а отброшенное начало и заключительное четверостишие - как начало ее поворота не только в оценке эмиграции, но и в отношении к революции (См.: Сурков А. Поэзия Анны Ахматовой // Ахматова А. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Л., 1976. С. 10-11).

    9. Павловский А. Анна Ахматова // Ахматова А. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Малая серия. Л., 1984. С. 33-34.

    10. В "Дополнительном комментарии" к воспоминаниям Б. Анрепа "О черном кольце" Глеб Струве приводит из своей переписки с Анрепом его суждение о сочетании биографической точности и достоверности с преображающей фантазией по поводу другого стихотворения ("Всем обещаньям вопреки..."), тоже затрагивающего тему кольца: "Одно из самых мучительно-трогательных стихотворений А. А. Почти каждое слово основано на пережитом, одето пронзительной фантазией, незабвенным чувством" (Ахматова А. Соч. Т. 3. Ymca - Press, 1983. С. 459).

    11. См.: Ахматова А. Соч.: Т. З. С. 456.

    12. См. стихотворение "Вновь подарен мне дремотой / Наш последний звездный рай..." (Ахматова А. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Л., 1976. С. 102). Оно было написано вскоре после этой встречи с Недоброво, оказавшейся последней.

    13. Мандельштам О. Запись 1932 // Мандельштам О. Собр. соч.: В 3 т. New York, 1969. Т. 3. С. 179.

    14. Композиционный прием "отступа", иногда усиленного строкою точек, появляется у Ахматовой уже после революции, впервые - в стихотворении 1918 года о расстрелянном офицере - "Для того ль тебя носила...", а в дальнейшем - как разрешение лирической коллизии во многих стихах любовной и гражданской лирики. Во всех случаях - это заключительный "вывод" в том самом смысле, как его объясняет Мандельштам.

    © 2000- NIV