• Наши партнеры:
    Av-factory.ru - Фабрика сумок АВ
  • Фэйнлайт Рут - Анне Ахматовой ("Цвет сахарной бумаги")

    Цвет сахарной бумаги
    Поэма

    I

    Пытаться объяснить словами цвет -
    такое же бесплодное занятье,
    как песенку, что в голове засела,
    вслух напевать. И все же я пыталась:
    "Такой шероховатый, блекло-синий,
    цвет сахарной бумаги".

    Та бумага
    была довольно плотной, чуть шершавой
    на ощупь, в мелких крапинках, разводах:
    вот из нее-то клеились пакеты
    под сахар. Тут я вижу мать и тетку,
    со слипшимися пальцами, вдвоем
    в семейной лавке бакалейной:

    придя из школы, руку с черпаком
    в мешок лохматый джутовый по локоть
    совали, в отсыревшую сыпучесть,
    и лишь наполнив сахарным песком
    пакеты, принимались за уроки.
    Возможно, я все это сочинила.

    Я комнату пыталась описать
    в квартире ленинградской, где была я
    в году шестьдесят пятом и где стены
    хранили с девятнадцатого века
    такую точно краску, ѕ описать
    подруге из Нью-Йорка, в девяностых.

    II

    Это был кабинет в квартире
    родителей моей переводчицы,
    безупречно воспитанных петербуржцев,
    переживших блокаду.
    ("О, тогда, - усмехнулась дочь, - мы все походили
    на рублевских святых из музея:
    изможденные, с ввалившимися глазами!")
    А теперь мне демонстрировали альбомы и книги,
    сбереженные ими в те страшные годы.
    Я листала плотные и тоненькие страницы,
    представляла себе художников и поэтов,
    растворившихся в ГУЛАГе или в Париже, - и понимала,
    что прикладываюсь к мощам.

    - Это первое издание Мандельштама, -
    переводила Галя, - с гравюрами Гончаровой.
    Вот, взгляните: Блок, и Белый, и Гумилев.
    - Муж Ахматовой, акмеист? (мне так хотелось блеснуть!)
    - Да… а это вот книжка Марины
    Цветаевой, с циклом стихов,
    посвященных Ахматовой. Он называется "Муза".
    "Я читала, - скажет Марина потом, -
    для одной лишь Ахматовой, словно мы с ней вдвоем
    были в комнате. Для отсутствующей - читала".
    Не слыхавшая чтения Анна
    Ахматова после носила рукопись в сумке,
    много лет носила ее с собою, пока
    она не распалась, протершись на сгибах.

    III

    Мне, наверное, было лет двенадцать, когда
    в застекленном тетином книжном шкафу,
    протирая от пыли его звериные лапы
    и гирлянды листьев из красного дерева,
    что обвивали бедра
    двух женских фигур, выраставших из двух колонн -
    обнаженных кариатид, а может, суровых мойр
    с неподвижными взорами, двух скульптурных двойняшек
    на носу корабля надежды, -
    в этом шкафу
    (он теперь стоит у меня в квартире, в Лондоне,
    предмет обстановки,
    чья форма и содержимое, подозреваю,
    определили мой вкус навсегда и во всем)
    я наткнулась на тонкую книжечку в мягкой обложке,
    на чужом языке - даже буквы были чужие.
    Я не помню, чтоб тетя Анни хотя бы строку
    перевела мне оттуда или хоть объяснила,
    как эта странная книжка попала к ней в руки.
    Лишь немногое рассказала она о той
    женщине, что ее написала,
    я тогда впервые услышала эти два слова:
    Анна Ахматова.
    Позже я спрашивала себя, какое значенье
    имело для тети моей совпаденье имен,
    для тети Анни, которая с тех бакалейных,
    сахарных дней
    считала себя неудавшейся артисткой.

    IV

    - Вы любите Ахматову? - вопрос,
    в те годы полный скрытого значенья.
    Их лица, обращенные ко мне,
    светились, белые на синем фоне,
    как мрамор в сумраке библиотек.
    Все трое ждали моего ответа.

    - Ну, я по-русски не читаю, но -
    есть переводы… - Тут я замолчала.
    Мне было стыдно. Галя поглядела
    куда-то вверх. - Она сейчас больна,
    но держится, и в курсе всех событий,
    и вообще - прекрасная соседка.

    Соседка? Что за будничное слово!
    Как будто шелк тугого парашюта
    вогнулся вдруг, оборотившись ямой,
    и тут же вздулся вновь под мощным ветром:
    так искривились, изменяя смысл,
    границы времени и ткань пространства.

    - Вот, слышите? - Я подняла глаза,
    за Галей, к потолку. - Сегодня ей
    получше: встала, ходит по квартире.
    - Ахматова? Она живет над вами? -
    мой голос, севший вмиг от потрясенья,
    скрипел, как половицы наверху.

    V

    Я задавала вопросы,
    не в силах поверить,
    снова и снова требовала подтвержденья,
    я умоляла помочь мне встретиться с ней:
    со знаменитым поэтом,
    с очевидицей,
    со священным монстром,
    с умирающей старой женщиной,
    или хотя бы
    разрешить мне взглянуть на нее
    из-за чужого плеча:
    ведь они могли
    постучаться в дверь
    и дать мне хоть краем глаза,
    хоть на миг увидеть
    Анну Ахматову...
    я перешла
    все границы приличий. Но каждый раз
    мне в ответ повторяли:
    то, о чем я прошу -
    невозможно, никак невозможно.

    VI

    Я копалась в энциклопедиях и словарях,
    терпеливо читала
    все, что было на слово сахар,
    и бумага, и синий цвет.
    Но никто и нигде не связал
    эти близкие вещи, никто по моим описаньям
    не признал этот цвет, который я вижу так ясно:
    тусклый глянец хрустящих листов
    дешевой толстой бумаги.
    Мандельштам - я прочла его позже -
    написал про мраморный сахар.
    А в Ташкенте, "средь неба
    жгуче-голубого", где ели
    сизый дымчатый виноград,
    не попался ль Ахматовой - остроконечный,
    я их видела в Северной Африке -
    сахарный синий кулек?
    (А еще я нашла в "Белой стае":
    "Вот эта синяя тетрадь -
    С моими детскими стихами".)

    Бывают оттенки синего куда поэтичней:
    бирюзовый, небесный, ляпис-лазурь,
    ультрамарин, васильковый, индиго,
    цвет морской и речной волны,
    голубая тень на снегу.
    Но упрямое воображение
    рисует мне мать и тетку -
    Фейгеле и Ханну, Фанни и Анни -
    печально пересыпающих сахар в пакеты,
    машинально слизывающих с пальцев
    приставшие к ним кристаллы.
    Они и родом-то были
    даже не из России -
    откуда-то с Буковины.

    Но неужели нельзя
    глядя на них, стоящих бок о бок
    в промозглой кладовке, как сестры в романе
    у Достоевского, на худые руки и ноги,
    замерзшие до синевы,
    вспомнить об Анне Ахматовой:
    как она мерзла
    телом, душою, нутром?

    И как тут не вспомнить
    синюю шапку в дверях
    и бледного управдома,
    и голубые губы
    женщины, что спросила:
    "А это вы можете описать?" -
    в тесной цепочке жен, матерей, сестер,
    в очереди у Крестов,
    там, где она стояла триста часов.
    Нужно ли мне стыдиться, что я никак
    не расплету две спутавшиеся нити?
    Им, должно быть, страшно хотелось
    чего-нибудь сладкого.
    А может, они и вкус обычного сахара
    успели забыть?

    VII

    Поэзия: родство и материнство.
    Бумажный шорох, сахарный сироп.

    Быть Музой: с дудочкой, под покрывалом,
    Кассандрой: милым гибель накликать,

    бумажный шорох, сахарный сироп

    "не то блудницей с бурными страстями
    не то монахиней, что молит о прощенье",

    бумажный шорох, сахарный сироп

    крестьянкой, что бредет на богомолье,
    Рахилью из долины Бытия,

    бумажный шорох, сахарный сироп

    "Но где мой дом и где рассудок мой?"
    ребенком, чьи родители в разводе,

    бумажный шорох, сахарный сироп

    и тою что, от мужа скрывши сердце,
    пила "за одиночество вдвоем".

    бумажный шорох, сахарный сироп

    "Все в чужое глядят окно,
    кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке".

    Поэзия.
    Родство и материнство.
    Бумажный шорох.
    Сахарный сироп.

    VIII

    Я хотела ее увидеть.
    Пройти обряд посвящения.
    Как голодный зверь,
    ткнуться мордой в сыпучие, сладкие тайны
    страдания и мастерства,
    слизнуть у нее с ладони
    шероховатые крупинки любви.
    Охваченная нетерпеньем,
    я ничего не желала знать.

    Звук шагов наверху, тяжесть тела,
    расталкивающего пространство, -
    живая загадка,
    дыша и ворочаясь над головой,
    сводила меня с ума.

    В мой самый первый приезд в Россию, послушав,
    как я изливаю потоки возвышенной чуши
    и бесславно иду ко дну,
    запоздавший гость, которого мне не назвали,
    пообещал: "Если вы приедете снова,
    я расскажу вам, как все было на самом деле".

    И благодарно примкнув к застолью -
    а бутылки уже опустели наполовину,
    он добавил, что в последний раз своего отца
    видел в зале суда, свидетелем на процессе врачей.
    Его жена, сомневаясь, что я приеду снова,
    пояснила мне на ухо: "Его убили".

    Вспомнив тот случай, я ощутила детскую жажду
    сгрести в кучу всю боль уходящего века,
    сгустить ее в один черный камешек,
    плотностью равный нейтронной звезде -
    тысяча миллионов тонн на кубический дюйм,
    и, завернув его в синюю сахарную бумагу,
    бросить в самую сердцевину черной дыры,
    из которой нет возврата,
    из которой будут еще долетать сигналы,
    тусклые, красные, все слабей и слабее,
    и пропадут навсегда…

    IX

    Мое желание
    не могло сбыться. Недостижимость
    обернулась неловкостью, и скоро мы с Галей,
    распрощавшись с ее родителями и чудесным
    кабинетом цвета синей бумаги,
    уже спускались по лестнице.
    По той самой,
    по которой… и т. д. и т. п.

    Обернувшись на серый фасад
    довольно красивого здания,
    я, гордая собственной хитростью, небрежно спросила:
    - А где тут ваше окно?
    Покачав головой
    и усмехнувшись, она показала.

    В сороковые годы,
    после войны,
    напротив ее подъезда
    топтались особые люди,
    и Анна Ахматова
    должна была подходить к окну
    утром и вечером, давая им знать,
    что она не сбежала и не совершила
    самоубийства.
    Я заступила на пост
    прямо с утра и долго стояла
    напротив дома,
    надеясь узреть в окне,
    за сахарным кружевом занавески,
    расплывчатое пятно,
    которое могло оказаться
    бледным женским лицом,
    но там никого не было.

    Перевод с английского М. Бородицкой

    © 2000- NIV