Анна Ахматова в записях Дувакина
М. Д. Семиз

Милена Душановна Семиз

Беседу ведет В. Д. Дувакин    

Д. Пожалуйста, Милена Душановна. Мы, значит, остановились на Гумилеве.

С. Они с отцом моим оказались вместе в пересылке1.

Д. В пересылке?

С. В пересылке. Вот так вот судьбы людей переплетаются.

Д. В каких же годах?

С. Сейчас я Вам точно вспомню. Это был, значит, год... 38-й. Да, они оказались вместе в одной пересылке.

Д. А он был взят из Ленинграда?

С. Из Ленинграда. Вот тогда мы вместе с Анной Андреевной ходили передачу носили. И там вместе вот во дворе этом и сидели.

Д. Угу.

С. Ждали.

Д. Вместе с кем?

С. С Анной Андреевной Ахматовой.

Д. С Анной Андреевной?

С. Да.

Д. Вот как... То самое, что описано в "Реквиеме"...

С. Да. Причем мать моя ее просила написать о том, что она Д. "Реквием" - это очень сильная просто поэтически вещь...

С. Великолепная вещь.

Д. Вот только ужасно, что так кончилось. Ведь когда он вернулся, ведь он же с Анной Андреевной оказался... совершенно чужим человеком, на ножах... 3

С. Виктор Дмитриевич, трудно очень судить здесь...

Д. Вы думаете, здесь чего-то?...

С. Не знаю. Нет. Анна Андреевна его горячо любила.

Д. Очень любила.

С. Горячо любила. Тут ведь и наследники вмешались. Всегда ведь, когда наследство остается, очень трудно судить.

Д. Ну, наследство - это само собой... Но ведь при жизни...

С. Нет, но, во всяком случае, на похоронах Лев Николаевич вел себя, конечно, великолепно4. И все-таки он память матери тогда почтил.

Д. Но все-таки же несколько лет она жила здесь. Они почти не виделись.

С. Ну, это уже я не знаю. Просто этого периода я не знаю, потому что в это время я...

Д. Говорят все, что он, в общем, очень трудный человек, больной, собственно, почти психически.

С. Трудный человек. Я не думаю... этого. Трудный человек. Но и судьба же у него трудная.

Д. Ну судьба-то конечно, но все-таки... Судьбы-то тут массовые были, а он так как-то... странно. После этой поэмы... после этой поэмы он так оказался...

С. Но мои друзья, с которыми я работала в Эрмитаже, молодые друзья, уже второе поколение, после нас идущее, они вот его не любят5.

Д. Не любят?

С. Не любят.

Д. Вот тоже... И эта история с судом - тоже как-то странно...

С. Мне не нравилась его манера себя держать, немножко такая надменная. Заносчивость такая. Мне это не нравилось. А отец мне сказал: "Вот ты так говорила о Лёвушке, а ты знаешь, он себя вел там идеально". Это большая проба.

Д. Конечно.

С. И отцу моему понравиться было трудно. Так что мне кажется, меня вот это во многом с ним примирило. Ну, что можно сказать? Время не меняет людей, я не думаю, что люди меняются6. Люди стареют, но не меняются. (Дувакин смеется) Нет, не меняются. Стареют, но не меняются. А что в них заложено, то и есть. Значит, что-то мы не разглядели. И, вероятно, вот эта его надменность, которая в нем была, ну, где-то она проявилась впоследствии. Что-то не то.

Д. Ведь тепла никакого... А потом...

С. Он талантливый человек.

Д. ... Может, он оскорблен был... из-за семьи... многократными замужествами матери, не знаю.

С. Может быть, и это.

Д. Но вообще последняя семья Анны Андреевны и вот те, кому она оставляла...

С. Семья Пуниных. Пунина я знала.

Д. Знали? Скажите, кстати, и о нем.

С. Вот Николай Николаевич...

Д. С Николай Николаичем я знаком немножко.

С. Да, он талантлив был необыкновенно.

Д. Яркий человек.

С. Яркий, талантливый человек. Но это я уже работала в Эрмитаже, а он ведь работал в Академии Художеств. У нас были противоположные направления. Мы были более такие... вещеведы. А у него была такая немножко... - "взгляд и нечто" и такие какие-то...

Д. Эстет.

С. Эстет. У меня была подруга, Марта Голубева, Марта Андреевна Голубева7. Замечательно интересная, талантливая женщина. Мы учились вместе в университете и вместе работали в Эрмитаже. И она была наша, эрмитажница, нашей точки зрения. И вдруг в какой-то момент Марта наша начинает говорить какие-то вещи, непонятные для нас. Какие-то совершенно пунинские. А в Эрмитаже ей не было места постоянного. Она у нас водила экскурсии, но постоянного места младшего научного сотрудника тогда не было. Никак мы не могли ее устроить, и поэтому она ушла в Академию Художеств. Я как-то ее спрашиваю: "Марта, что же это такое, у тебя какие-то появились такие пунинские...".

Д. Идеи.

С. "... идеи". И вдруг я слышу однажды, что Марта выходит замуж за Пунина. А она была замужем за моим товарищем тоже по университету. Валентош такой был Казимиров.

И вот Валентош Казимиров встречает меня на улице, ждет, вернее - я иду из Эрмитажа, - и говорит: "Зайди ко мне". Я захожу к ним в дом, а у них там, знаете, "битва русских с кабардинцами", ничего понять невозможно. Полный развал. И он сидит на развалинах Карфагена, Валентош. Я говорю: "Что такое?" - "Ушла Марта". - "Как ушла?" - "Ушла вот к Пунину". Оставила его с девочкой.

Д. То есть мужа?.

С. Мужа. Я на другой день встречаю Марту в Эрмитаже и говорю: "Марта, ну что ж ты делаешь? Ведь ты переходишь дорогу - и кому ты переходишь дорогу?! Ты переходишь дорогу Анне Андреевне!" А для нас имя Анны Андреевны, для всех петербуржцев, и особенно женщин петербуржских, свято и драгоценно. Не представляю себе жизни без книг Анны Андреевны... и без книг Пастернака. Всю жизнь они со мной. Как же можно? Вот! Ну, она очень рано умерла от рака, Марта. Ушла с работы, и во время войны как-то очень тяжело умер ведь и Пунин... на ее руках8. Но семья Пунина опекала Анну Андреевну, и вот как-то трудно сказать, что произошло между ними. Наследники - это всегда ведь очень тяжело. Я не берусь судить и не хочу судить.

Д. Я слышал эту историю с двух противоположных точек зрения. Одну - от Бруни, Нины Константиновны9, а другую, с точки зрения Льва Николаевича Гумилева, - от Харджиева.

С. Ну, что их судить, не знаю. Вообще вот то, что он архив разделил пополам, - это тоже нехорошо10, конечно. Архив должен быть всегда в одном месте. Я, например, архив отца спасла из блокадного Ленинграда и в свое время передала его в Пушкинский Дом. Все целиком. Нельзя дробить вещи - это очень неправильно.

Д. Да... но, с другой стороны, эти нищенства ее - они очень... очень...

С. Ну я, например, передала архив бесплатно. Потому что, мне кажется, так гораздо приличнее...

Д. Это конечно...

С. ... и благороднее. Так сделала моя мать, так хотела и я. И это правильно.

Д. Правильно.

С. Это правильно. Архив должен в определенном месте храниться. И, конечно, брать деньги - это неприлично. Мне так кажется. Но, может быть, это моя такая точка зрения.

Д. Верно, конечно. Бог им судья.

С. Да, пусть так будет. Пусть Бог им будет судья. Не будем их судить.

Примечания

Милена Душановна Семиз (1909-1984) - искусствовед, музейный работник, сотрудник Эрмитажа в 1930-50-е гг., Музея Андрея Рублева в 1960-70-е гг.

1. ... с отцом моим оказались вместе в пересылке. - Имеется в виду Душан Иванович Семиз (1884-1955), юрист, адвокат. Эмигрировал в Россию из Сербии. Репрессирован в 1929 г. Был сослан на Беломоро-Балтийский канал, а затем на поселение в Среднюю Азию и в г. Мышкин (Ярославская область). См. о нем: Рождественская М. В. Душан Иванович Семиз: "Сербская Голгофа"; Рогов Д. К. Из истории одной российской семьи // Опочининские чтения. Вып. 6. Мышкин, 1998. 

2. ... мать моя ее просила написать о том, что она видела. - Имеется в виду Наталья Дмитриевна Семиз (урожд. Рогова; 1882-1965), врач. Ср. с предисловием Ахматовой к "Реквиему": "Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами <...> очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо <...>:

- А это вы можете описать?" ( Реквием. Вместо предисловия).

3. ... когда он вернулся, ведь он же с Анной Андреевной оказался совершенно чужим человеком, на ножах... - о сложных взаимоотношениях Ахматовой с сыном, вернувшимся из лагеря в 1956 г., см. в воспоминаниях И. Бродского: "Он, на мой взгляд, замечательный человек, но с <...> существенным недостатком: считает, что после лагеря ему почти все позволено <...> Последние годы перед смертью Ахматовой они не виделись. Пунины, которые тряслись за свое благополучие, систематически старались посеять между ними рознь. <...> Размолвку с сыном Ахматова пережила очень тяжело" ( С. Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 254), Э. Герштейн: "Была еще третья, главная боль Ахматовой - эти ее странные отношения с сыном. <...> В 1961 году произошла жестокая ссора. <...> Это было в гостях у Надежды Яковлевны Мандельштам, жившей в Москве в Лаврушинском переулке, в семействе В. Б. Шкловского. <...> Бабаев вышел на минутку на кухню покурить. Там сидел Лев Николаевич Гумилев <...> и напряженно курил. В это время на кухню зашла жена Бабаева Лариса Глазунова. "А почему вы не идете слушать стихи?" - спросила она Гумилева. "Стихи испортили мне жизнь", - ответил он. А из соседней комнаты уже неслось:

Я к розам хочу, в тот единственный сад...

Когда все разошлись, Бабаев долго шел с Гумилевым-сыном по Ордынке. Лева, начисто лишенный чувства собеседника, сразу начал втолковывать ему: "Говорят, что я вернулся из лагеря озлобленным, а это не так. <...> Говорят, что я переменился. Немудрено. Согласен, я многое утратил. Но ведь многое и приобрел. У меня замыслов на целую библиотеку книг и монографий". <...>

Лева даже не понял, что Анну Андреевну огорчало не отсутствие у сына живых интересов, а полная атрофия чувства любви и благодарности к людям" (Э. Герштейн. Мемуары. С. 472). См. также высказывание Ахматовой 1962 года в записи Л. Чуковской: "Этот великий ученый не был у меня в больнице за три месяца ни разу, - сказала Анна Андреевна, потемнев. - Он пришел ко мне домой в самый момент инфаркта, обиделся на что-то и ушел. Кроме всего прочего, он в обиде на меня за то, что я не раззнакомилась с Жирмунскими: Виктор Максимович отказался быть оппонентом на диссертации. Подумайте: парню 50 лет, и мама должна за него обижаться. <...> Бог с ним, с Левой. Он больной человек. Ему там повредили душу. Ему там внушали: твоя мать такая знаменитая, ей стоит слово сказать, и ты будешь дома. <...>

- А мою болезнь он не признает. "Ты всегда была больна, и в молодости. Все одна симуляция". <...> Нина Антоновна пыталась урезонить Леву <...>, но тщетно. Он заявил: "Ноги моей не будет у матери в доме" (Т. 2. С. 479-482). В "Записных книжках" Ахматовой: "Освобожден Иосиф <...> Ни тени озлобления и высокомерия, бояться которых велит Ф[едор] М[ихайлович]. На этом погиб мой сын. Он стал презирать и ненавидеть людей и сам перестал быть человеком. Да просветит его Господь. Бедный мой Левушка" (С. 667). См. также у М. В. Ардова "Легендарная Ордынка" (С. 108). 

4. ... на похоронах Лев Николаевич вел себя <... > великолепно. - О реакции Л. Н. Гумилева на смерть Ахматовой и поведение его на панихиде см., в частности, в воспоминаниях М. Ардова: "... 5 марта 1966 г. <...> Дверь открывают, и в прихожую входит Лев Николаевич. Он снимает шапку, смотрит на нас и произносит:

- Лучше бы было наоборот. Лучше бы я раньше умер" (Легендарная Ордынка. С. 112); Е. К. Лифшиц: "С правой стороны у гроба стоял Лев Николаевич, стоял с низко опущенной головой, крестился, держал горящую свечку. Лицо заплаканное. <...> Лев Николаевич метнулся к... фотографам, он кричал: "Перестаньте, я не позволю!" К нему подошла женщина из кино, в чем-то его убеждала, он громко на всю церковь прокричал: "Кому вы говорите? Я сам профессор истории!" <...> Лев Николаевич смирился, отступил. Так и стоял с опущенной головой, седые волосы падали на лицо" ( Памятная записка // Об Анне Ахматовой. С. 441-443). См. также свидетельства Л. Копелева: "Люди с фото- и киноаппаратами снимают, подсвечивают, взбираются на табуретки. Внезапно пронзительный крик: "Хулиганы! Прекратите! Здесь храм!" Кричит Лева Гумилев..." ( Р. Орлова, Л. Копелев. Мы жили в Москве. 1956-1980. М., 1990. С. 297) и И. Бродского ( С. Волков. Диалоги с Иосифом Бродским С. 255).

5. ... мои друзья... с которыми я работала в Эрмитаже... они вот его не любят. - Ср. со следующим высказыванием Л. Гумилева в записи М. Ардова: "Я сидел за своим рабочим столом в Эрмитаже. Это было в сорок восьмом году. Ко мне подошла сотрудница и говорит: "У нас подписка. Мы собираем деньги на памятник Ивану Грозному. Вы будете вносить?" А я ей отвечаю: "На памятник Ивану Грозному - не дам. Вот когда будете собирать на памятник Малюте Скуратову - приходите" (Легендарная Ордынка. С. 105-106). 

6. Время не меняет людей, я не думаю, что люди меняются. - Ср. с высказыванием Ахматовой 1927 г.: "О Леве. <...> У него плохая фантазия!" (Запись Лукницкого: П. Н. Лукницкий. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 2. С. 240). 

7. Марта Андреевна Голубева (1909-1963) - искусствовед, третья жена Н. Н. Пунина. См., в частности, запись Ахматовой в день смерти М. А. Голубевой: "3-го мая умерла Марта Андреевна Голубева

Как жизнь забывчива,
Как памятлива смерть.

(Записные книжки. С. 320). вверх

8. ... умер ведь... Пунин... на ее руках. - Ошибка мемуаристки. Н. Н. Пунин умер в августе 1953 г. в инвалидном лагере в Абези. О смерти Пунина см. подробнее в воспоминаниях В. М. Василенко в наст. изд. 

9. ... от Бруни, Нины Константиновны... - О Нине Константиновне Бальмонт-Бруни см. комментарий к беседе В. Д. Дувакина с Н. К. Бальмонт-Бруни. 

10. ... он архив разделил пополам... - ошибочное утверждение мемуаристки. Архив А. А. Ахматовой был разрознен не по вине Л. Н. Гумилева.

© 2000- NIV