Бабаев Эдуард: Пушкинские страницы Анны Ахматовой

Эдуард Бабаев. Воспоминания. -
СПб.: Инапресс, 2000. - С. 49-73.

Пушкинские страницы Анны Ахматовой

I

Так случилось, что я слышал пушкинские страницы Анны Ахматовой сначала в Ташкенте, еще будучи школьником, а потом, через много лет, в начале 60-х годов, - в Москве, когда я работал в музее Л. Н. Толстого.

Анна Андреевна изредка звонила мне по телефону в музей или домой на Арбат и говорила: "Приходите!"

И я отправлялся через Каменный мост в Замоскворечье.

Иногда Анна Андреевна просила меня разыскать для нее необходимую цитату, сверить дату или перепечатать выписку... То, что я слышал, было похоже на какие-то исторические депеши, которыми она обменивалась с пушкинской эпохой. Если бы я стал сейчас выписывать все те страницы, которые я слышал в ее чтении, мне пришлось бы переписать добрую треть книги Анны Ахматовой о Пушкине1. И прежде всего ее "Слово о Пушкине", которое она называла эпиграмматическим. Это и есть своего рода историческая эпиграмма.

Меня всегда покорял летописный слог пушкинской прозы Анны Ахматовой.

"Говорят пушкинская эпоха, пушкинский Петербург. И это уже к литературе прямого отношения не имеет, это что-то совсем другое..."

Николай Иванович Харджиев, выслушав один из таких отрывков, сказал, обращаясь к Анне Ахматовой: "Вы пишете, как судьба!"

"Мне надо привести в порядок мой дом", - сказал Пушкин перед смертью.

Загадочные слова...

Есть древняя античная легенда о том, что в ночь смерти Софокла на кровлю его дома опустился орел:

На дом Софокла в ночь слетел с небес орел,
И мрачно хор цикад вдруг зазвенел из сада.

Легенда о Софокле послужила началом "античного цикла" Анны Ахматовой в ее книге "Нечет". Второе стихотворение того же цикла называется "Александр у Фив". И здесь речь идет о Доме Поэта.

Анна Ахматова очень дорожила "античной страничкой". Об одном своем собеседнике, который назвал стихотворение "Александр у Фив" исторической иллюстрацией, она разочарованно сказала: "Ничего не понял".

Александр Македонский, беседуя со старым воином перед разрушением града, вдруг

... Задумался и, просветлев, сказал:
"Ты только присмотри, чтоб цел был Дом Поэта".

Это не "иллюстрация к истории", а сама история, оберегающая свое достояние. Здесь речь идет также о народном инстинкте вековечной правды, который заставил весь черный Петербург в день кончины Пушкина стоять под его окнами. Сама история стала свидетельницей того, как, "услышав роковую весть, тысячи людей бросились к дому поэта и навсегда вместе со всей Россией там остались".

Это - третья, прозаическая, "нечетная" страничка из исторического цикла "Дом Поэта": "Смерть Софокла", "Александр у Фив", "Пушкин".

У Анны Ахматовой было особенное чутье к тайнам пушкинской поэзии и жизни. Но при этом она была совершенно равнодушна к такой знаменитой проблеме, как "безыменная любовь"...

П. Е. Щеголев считал, что безыменной любовью Пушкина была Мария Николаевна Раевская. Ю. Н. Тынянов называл имя Екатерины Андреевны Карамзиной. Его статья "Безыменная любовь" была сенсацией пушкинистики конца 30-х годов.

Само представление об "утаенной любви" или "безыменной возлюбленной" вообще очень характерно для романтической поэзии.

Нет! Бог с тобой! Любовью безыменной
Доволен я - мне нечего желать...

- восклицал один поэт пушкинских времен. Но это был не Пушкин. Что касается Пушкина, то и ему нередко приходилось слышать "роковой вопрос": "О ком твоя вздыхает лира?", "Кого твой стих боготворил?" - спрашивали поэта.

На все эти вопросы Пушкин отвечал с добродушной иронией: "И, други, никого, ей-богу!"

Замечу кстати: все поэты
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила:
Их после муза оживила...

Муза!.. Вечная безыменная любовь... Как-то я сказал Анне Андреевне: "Если бы Блок не назвал свое стихотворение "Есть в напевах твоих сокровенных..." "К Музе", стали бы искать "утаенную" любовь и нашли бы женщину..." "И даже не одну!" - ответила Анна Андреевна.

Общий взгляд Анны Ахматовой на Пушкина и его эпоху был строго историческим, Она относилась с предубеждением ко всем попыткам житейско-бытового или отвлеченно-психологического истолкования судьбы поэта.

В непосланном письме Тынянову С. М. Эйзенштейн пишет, что его в свое время в полный восторг привела гипотеза, изложенная в "Безыменной любви"2.

Гипотеза эта имела философское основание, которое состоит в попытке приложения к творчеству Пушкина новейших теорий психоанализа.

"Немедленное психологическое уверование в Вашу гипотезу, - пишет С. М. Эйзенштейн, - связано, конечно, с остатками воспоминаний о фрейдистском (assez possible) толковании "донжуанизма" как поисков той, единственной (не "зря" у Пушкина и "Дон Жуан")".

С. М. Эйзенштейн идет дальше, распространяя представления психоанализа на Наталью Николаевну Пушкину. И она становится неким "подобием" Карамзиной...

"Конечно, - пишет С. М. Эйзенштейн, - если принять хотя бы за частичную истину "вышеупомянутое", теоретическое предположение венского профессора о поисках Erzatz'a для недоступной возлюбленной... Натали - как "формальный" Erzatz Карамзиной. Чем-то сказавшейся в таком положении"3.

Это письмо не было известно Анне Ахматовой. Но она в некотором смысле объясняет ж совершенное равнодушие к роману Тынянова "Пушкин" и к его статье "Безыменная любовь". Она питала сильное предубеждение против теории Фрейда и испытывала какой-то, я бы сказал, античный ужас перед "теоретическими предположениями венского профессора".

"У Эдипа не было эдипова комплекса! - восклицала Анна Андреевна. - Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть Софокла..."

"Как ни странно, - говорила Анна Ахматова, - я принадлежу к тем пушкинистам, которые считают, что тема семейной трагедии Пушкина не должна обсуждаться..."

Из обширной литературы о Пушкине ближе всего Анне Ахматовой были "Последние дни" М. А. Булгакова.

Об этой пьесе в разные годы она всегда говорила с увлечением. Ее привлекала резкая сценическая характерность всех действующих лиц трагедии, их жесты, поступки, слова.

Вот Никита Козлов не пожелал войти в смотрителеву избу согреться, а так и остался на холоду рядом с Пушкиным на его последнем пути в Святые Горы.

Долгоруков, в причастности которого к трагедии Пушкина Булгаков не сомневался, появляется во дворце Воронцовой "в бальном наряде" под "стон оркестра" и "шорох толпы". Он занимает уютное место в "самой чаще" зимнего сада, где "меж сетками порхают встревоженные птицы", сидит там, "укрывшись от взоров". Воронцова кричит ему вне себя от гнева; "Я слышала, как вы кривлялись. Вон из моего дома!"

Пьеса "Последние дни" была одним из "светлых замыслов" Булгакова.

Анна Андреевна неизменно отмечала "благочестие" этого замысла: написать пьесу о Пушкине так, что сам Пушкин ни разу не появляется на сцене, не говорит ни слова. Только в ремарках сказано о нем: "Мелькнул и прошел в глубь кабинета какой-то человек", "Группа людей в сумерках пронесла кого-то в глубь кабинета". Да еще Николай I на балу спрашивает у Жуковского: "Я плохо вижу отсюда, кто этот черный стоит у колонны?"

Но это не значит, что в пьесе "Последние дни" М. А. Булгакова все было приемлемым для Анны Ахматовой.

Она не соглашалась с той "ролью", которая досталась на долю пушкинской свояченице и в пьесе "Последние дни", и в пушкинистике, с тех пор как были напечатаны воспоминания А. П. Араповой, бросившие тень на Александру Николаевну Гончарову.

Анна Андреевна называла Арапову сочинительницей.

Воспоминания Араповой были на руку всем тем, кто хотел бы очернить Пушкина после его смерти. А клеветы вокруг Пушкина было много и при жизни.

В черновиках стихотворения "Когда для смертного умолкнет шумный день..." есть горестные строки:

Я слышу вкруг меня жужжанье клеветы,
Решенья глупости лукавой,
И шепот зависти, и легкой суеты
Укор веселый и кровавый.

И кажется, ни в чьем сердце эти строки не отзывались с такой силой, как в сердце Анны Ахматовой. И вот почему она написала "Александрину" - в защиту Пушкина.

Не надо забывать, что Анна Ахматова училась на юридическом факультете Высших женских курсов в Киеве, изучала право. Она умела читать и разбирать документы обвинения и оправдания. Ей нужно было немногое: она хотела лишь, чтобы разного рода наговоры оставались "наговорами", а не занимали бы не принадлежащее им место в своде документов эпохи. Анна Ахматова исходила из азбучных требований презумпции невиновности, отвергая все "араповые", как она говорила, доказательства, например "воображаемого романа Пушкина с Александрой Николаевной Гончаровой".

О пьесе М. А. Булгакова "Последние дни" я много слышал от Анны Андреевны еще в те времена, когда она писала "Пролог".

Вообще ее в то время привлекала тема "путаницы" - "и кто автор, и кто герой" - и в пьесе "Пролог", и в "Поэме без героя".

Ты сбежала сюда с портрета,
И пустая рама до света
На стене тебя будет ждать, -

говорится в "Поэме без героя".

Мне всегда казалось, что само название этой поэмы связано с пьесой М. А. Булгакова: ведь "Последние дни" - это тоже "поэма без героя". "Крик "героя на авансцену!"", может быть, и эта строка из поэмы указывают на тайную связь ее замысла с пьесой "Последние дни". В поэме есть трагическая тема гибели поэта. И шутовской карнавал выходит на авансцену:

В черном небе звезды не видно.
Гибель где-то здесь, очевидно.
Но беспечна, пряна, бесстыдна
Маскарадная болтовня...

Так Дантес говорил Наталье Николаевне: "Успокойтесь, ничего не случится с вами".

Но это была всего лишь "маскарадная болтовня", эпизод из "адской арлекинады". Со dcеми случилось "все самое ужасное", как сказано в эпиграфе "Поэмы без героя". И в миpe не стало Пушкина.

После "Поэмы без героя" Анна Ахматова должна была написать "Гибель Пушкина".

Пьесу "Пролог" я слышал только в отрывках и в пересказе.

Никого нет в мире бесприютней,
И бездомнее, наверно, нет.

Эту пьесу я помню очень смутно. Там был такой эпизод - "под лестницей".

Секретарша стояла перед своим столом под лестницей, а за ее спиной на столе лежала раскрытая книга исходящих и входящих. Каждому, кто к ней подходил, она говорила: "Распишитесь!" - и, не оглядываясь, указывала в книге, лежащей у нее за спиной, нужную графу.

Но к чему относится этот эпизод, я не знаю: пьеса была фантастическая, вроде "Мастера и Маргариты".

В Ташкенте Анна Андреевна жила в комнате, которую до нее занимала Е. С. Булгакова.

В этой горнице колдунья
До меня жила одна...

Весна в Ташкенте начинается с того, что на улицах и в сквере Революции появляются ранние цветы. Фиалки, обернутые в маленькие зеленые листья и перевязанные нитками. Они лежат горами в плетеных грубых корзинах. Думаю, что "горы пармских фиалок в апреле" из "Поэмы без героя" находятся в родстве с ташкентскими фиалками.

Среди продавщиц цветов была женщина с удивительным лицом. Каждый, кто видел ее в первый раз, был уверен, что знает ее всю жизнь.

В "Прологе" есть тема перевоплощения, тема Зазеркалья. Она есть в лирических стихах той поры "Я не была здесь лет семьсот..." или "Третью весну встречаю вдали...".

Как был отраден мне звук воды
В тени древесной.
Персик зацвел, я фиалок дым
Все благовонней.
Кто мне посмеет сказать, что здесь
Я на чужбине?

И переодетая прима "идет в сквер продавать фиалки".

Продавщица фиалок из сквера Революции была похожа на одну нашу общую знакомую, про которую Анна Андреевна сказала, что она напоминает ей Кумскую сивиллу Микеланджело.

Однажды Анна Ахматова сказала, что последняя тайна поэзии состоит в том, что Муза существует. Баратынский, говорила она, напрасно так дерзко шутил над своей Музой. Муза не прощает таких шуток.

Не ослеплен я музою моею:
Красавицей ее не назовут...

Зато Муза и покидала его надолго, и он умолкал в недоумении.

У Баратынского были шутки и пообидней этой.

Баратынский пишет мадригал жене:

Скажу ль? мне иногда докучно вдохновенье:
Мешает мне его волненье
Дышать любовью в тишине!

Такие признания не могут не быть обидными для Музы. Но это еще не все. Баратынский добавляет:

Я сердце предаю сердечному союзу:
Приди, мечты мои рассей,
Ласкай, ласкай меня, о друг души моей!
И покори себе бунтующую музу.

Пушкин никогда бы не написал таких стихов. В этом отношении он был слишком простодушен и предан поэзии. Пушкин говорил иначе:

Веленью божию, о Муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца...

И как это хорошо!

Так примерно рассуждала Анна Ахматова о "последней тайне" поэзии. У Баратынского есть еще одно стихотворение - "Всегда и в пурпуре и в злате...". Не известно, к кому оно обращено. И там есть строки:

Ты сладострастней, ты телесней
Живых, блистательная тень!

Вот стихи, истинно достойные Музы.

Две последние строки Анна Ахматова взяла эпиграфом ко второй главе "Поэмы без героя".

Анна Андреевна часто сначала рассказывала, а потом читала свои работы о Пушкине. Только между рассказом и чтением иногда проходили годы. И вдруг обнаруживалось, что рукописи не существует. Так пропала статья "О красочном эпитете у Пушкина", которую я слышал в ее рассказе. Этот рассказ слушал вместе со мной и Валентин Берестов еще в Ташкенте. Там речь шла о "Медном всаднике".

"Петербургская повесть" Пушкина в изобразительном отношении гравюрна: в ней нет или почти нет цвета. Если берега, то "мшистые" или "топкие", "оживленные"; если ночь, то "ненастная"; если вал, то "жадный"; если Марсово поле, то "потешное". Пушкин сознательно избегал "красочного эпитета", как будто что-то померкло в его глазах, как будто на все налегла "полупрозрачная тень". Он предпочитает предметные определения: забор - "некрашеный", волны - "злые", мостовая - "потрясенная". Всадник - "медный". "Светла" лишь "адмиралтейская игла". Эпитет "золотые" относится не столько к цвету, сколько к ценностным понятиям:

И, не пуская тьму ночную
На золотые небеса...

Но в гравюре Пушкина вдруг появляется цвет, чистый, сдержанный, "северный", как сам Петербург

Мосты повисли над водами;
Темно-зелеными садами
Ее покрылись острова...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И блеск, и шум, и говор балов,
А в час пирушки холостой
Шипенье пенистых бокалов
И пунша пламень голубой...
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Или победу над врагом
Россия снова торжествует,
Или, взломав свой синий лед,
Нева к морям его несет
И, чуя вешни дни, ликует.

В красочном эпитете "Медного всадника" есть пушкинские свежесть, энергия и сила. Есть в "петербургской повести" и то отчуждение от праздничности, "красочности", которое связано с умонастроением Пушкина последних лет его жизни.

В статье "Пушкин и Невское взморье" сопоставляется повесть В. П. Титова "Уединенный домик на Васильевском", написанная "со слов Пушкина", и пушкинский отрывок "Когда порой воспоминанье...", где снова возникает тот же "печальный остров", изображенный и в "Медном всаднике". Всюду один и тот же пустынный пейзаж - остров Голодай, где были тайно похоронены казненные декабристы.

Статья Анны Ахматовой "О красочном эпитете" могла быть своеобразным прологом к ее работе "Пушкин и Невское взморье". Свою "повесть" о Невском взморье Анна Ахматова писала в гравюрной манере - ни одного красочного эпитета.

"Мы узнаем, что - направо, что - налево, ощущаем под ногой топкость почвы. Все это увидено не из окна кареты и даже не с дрожек. Автор так занят северной оконечностью Васильевского острова, что даже моря не замечает".

И там, где Пушкин "моря не замечает", преобладающим становится не "красочный", а летописный слог.

"От звона часов на Думе вздрагиваешь, как от неожиданности, потому что нет ни Невского, ни Гостиного двора, ни дворцов, ни набережных. К сюжету описание острова Голодая не имеет ровно никакого отношения, и ничто другое так подробно в повести не описано".

Таковы фрагменты исторической прозы Анны Ахматовой. Стилистически статья "Пушкин и Невское взморье" связана с пушкинской поэзией. Статья по своему колориту напоминает гравюрные зарисовки Пушкина

Остров малый
На взморье виден...

"Невское взморье" ближе всего к "Медному всаднику" хотя бы по отсутствию в нем "красочного эпитета".

Анна Андреевна иронически относилась к своим ранним прозаическим произведениям, хотя иногда вспоминала рассказ про то, как девочкой нашла гриб, или другой рассказ - о том, как какой-то прохожий сказал про нее: "Христова невеста".

По-видимому, эти рассказы были важны для нее как принцип, как способ создания "прозы". Способ этот был биографический, тот же, что и в поэзии. Видно было по всему, что проза привлекает ее пристальное внимание. Она вдруг стала тяготиться самой формой четверостишия, показывая руками его перекрестную схему, когда оно становилось как бы решеткой перед глазами, мешая видеть. В этом отношении и "Поэма без героя" была прежде всего бунтом против четверостишия.

И вот почему ей представлялась особенно интересной поэма М. А. Кузмина "Форель разбивает лед", которая вся была бунтом против эпического четверостишия. И начиналась белыми стихами:

Стояли холода, и шел "Тристан",
В оркестре пело раненое море...

Белым стихом была написана еще в 1915 году поэма Анны Ахматовой "У самого синего моря". И в "Посвящении" к "Поэме без героя" есть полстроки: "Не море ли?"

Белый стих занимал ее и в годы "Поэмы без героя". Но это был уже какой-то другой белый стих, по стилю и складу приближающийся к "суровой прозе".

Поэму "Форель разбивает лед" я прочитал по совету Анны Андреевны.

Как-то в разговоре она процитировала на память поразившие меня стихи из второй главы ("Второго удара") поэмы:

Вот какое твое домовье:
Свет мадонны у изголовья
И подкова хранит порог.

"В самом ритме есть предчувствие беды", - сказала Анна Ахматова.

Этот ритм стал классикой после "Поэмы без героя". До нее его как-то не замечали. Теперь узнают все!

В те давние годы я переписал "Форель..." в тетрадь, где уже была записана "Поэма без героя" (тетрадь сохранилась).

Наряду с "Поэмой без героя" и "Прологом" создавалась и "Предыстория", которая сначала существовала самостоятельно, а потом вошла в цикл "Северные элегии".

Россия Достоевского. Луна
Почти на четверть скрыта колокольней.
Торгуют кабаки, летят пролетки.
Пятиэтажные растут громады.

Видно было, что "Предыстория" ей нравится: это было не похоже ни на старую поэму "У самого моря", ни на новую "Поэму без героя". И к тому же это тоже был выход из схемы четверостишия.

Не с каждым местом сговориться можно,
Чтобы оно спою открыло тайну
(А в Оптиной мне больше не бывать...).

Кстати, здесь можно было бы заметить, что белый стих Анны Ахматовой не имеет выхода в форму верлибра, к которому она относилась с предубеждением.

Однажды я прочел ей "свободные стихи" одного известного переводного поэта. Она прислушалась внимательно, но догам сказала: "Так по-русски писать нельзя".

Но тут на память приходят замечательные (и такие русские!) стихи Блока:

Она пришла с мороза.
Раскрасневшаяся...

Главный герой "Поэмы без героя" - это поэзия.

Нигде, пожалуй, поэтическое мастерство Анны Ахматовой не достигает такого уровня, как в этой "магической поэме".

Поэма запоминается строфами, главами, как "Медный всадник" Пушкина или "Возмездие" Блока. Но в этой поэме есть "выходы" в прозу. Я имею в виду прежде всего прозаическое вступление и опыт комментария. "Ее появлению предшествовало несколько мелких и незначительных фактов, которые я не решаюсь назвать событиями", - пишет Анна Ахматова о своей поэме.

Такого рода сочетание стихов и прозы было очень характерно для романтической поэмы времен Пушкина.

Так, Пушкин в послесловии к "Бахчисарайскому фонтану" говорил о своей поэме непринужденно, "домашним" образом: "Что касается до памятника ханской любовницы, о котором говорит М., я о нем не вспомнил, когда писал свою поэму. Я то бы непременно им иоспользовался..."

Кажется, что проза Анны Ахматовой складывалась во многом под влиянием пушкинских примечаний к поэмам и к "Евгению Онегину". Ее привлекали не эпические формы повести или рассказа, а прозаическая миниатюра, заметка, наблюдение, воспоминание, выписка, попутное суждение, где важное приправлено шуткой.

Великим мастером этих форм прозаической миниатюры был Пушкин. Его заметки и комментарии возникают как бы на грани документа, семейного предания, дневника, который и сам по себе требует комментария. Так, в примечаниях к "Евгению Онегину" Пушкин замечает: "Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по "календарю""...

Язык прозы таким образом сливается с устной речью автора.

В воспоминаниях Анны Ахматовой о художнике Модильяни есть такая фраза; "Первый иностранец, увидевший у меня мой портрет работы Модильяни в ноябре 1945 года в Фонтанном доме, сказал мне об этом портрете нечто такое, что я не могу "ни вспомнить, ни забыть", как сказал один известный поэт о чем-то совсем другом".

Если кто-нибудь хочет услышать, как говорила Анна Ахматова, он может перечитать приведенную фразу: это ее голос, ее способ ставить слова.. Мало кто знает, что "известный поэт", процитированный ею, - это Наталья Крандиевская:

Только что-то в сердце прояснилось,
Протянулась солнечная нить.
Не могу я вспомнить, что мне снилось.
Не могу ни вспомнить, ни забыть.

В "Евгении Онегине", в черновиках, Анна Андреевна находила "спрятанные" стихи Пушкина. Не черновики, не наброски, а именно завершенные сочинения, "спрятанные" в черновиках. Она считала, что Пушкин всюду оставлял знаки тайны и загадки, мистифицировал своих критиков, исследователей и биографов обманчивой простотой формы.

Так, самые страшные признания в одиночестве и ревности, в любви оказались в "пропущенных" строфах "Евгения Онегина".

Да, да, ведь ревности припадка -
Болезнь, так точно как чума,
Как черный сплин, как лихорадка.
Как повреждение ума.

Эти строки не могли войти в роман, они были слишком личные для романа. Они никуда не могли войти при жизни поэта.

И там есть голос потрясающей укоризны, объясняющей многое в жизни и судьбе Пушкина:

Тебя уж нет, о ты, которой
Я в бурях жизни молодой
Обязан опытом ужасным...

Анна Ахматова искала ту форму, которая бы вполне отвечала замыслу ее книги о Пушкине.

Пушкинская тема проходит через всю поэзию Анны Ахматовой. Есть она и в "Поэме без героя".

Та "столетняя чаровница", которая упоминается во второй части, - это, по словам Анны Ахматовой, старая романтическая поэма. Она напоминает о себе "воем" "адской арлекинады", мечет в глаза "рухлядь пеструю", "вызывает дух" мрачного Калиостро, который "не знает, что совесть значит...".

А столетняя чаровница
Вдруг очнулась и веселиться
Захотела.

И вместе с ней ожили тени Шелли и лорда Байрона, двух сумрачных "паладинов" знаменитой Чаровницы.

А в эпиграфе - две мудрые философичные строки из "Домика в Коломне":

... Я воды Леты пью,
Мне доктором запрещена унылость.

Пушкинская "светлая печаль" придает всей "Поэме без героя" особенный, "стоический", смысл. Имя Пушкина для Анны Ахматовой - "имя мученика сего", магическое имя поэта, который победил время, чей стих исполнен "солнечного доверия к читателю".

И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.

Стихи вообще поддаются двойному комментированию - реальному и поэтическому. Оба толкования могут быть правильными.

К. И. Чуковский вспоминал, как "валились с мостов кареты", въезжая на обледенелые мосты Петербурга. Это черта времени и истории.

Таким был Петербург накануне "развязки", накануне войны и революции.

Были святки кострами согреты.
И валились с мосток кареты...

Недаром К. И. Чуковский назвал Анну Ахматову мастером исторической живописи.

В ее поэме все достоверно: и целое, и подробности вплоть до карет, въезжающих на обледенелые мосты.

Но сама Анна Андреевна указывала на другой, не менее реальный, источник - на прозу Гоголя, который как никто умел передать маскарадный "дрязг" и фантасмагорию Петербурга, освещенного "ненастоящим" светом.

"Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, - пишет Гоголь, - но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем свете".

Пушкин-лицеист в нашем воображении давно уже слился с героем стихотворения Анны Ахматовой:

Смуглый отрок бродил по аллеям,
У озерных грустил берегов...

И нам уже все равно, носили лицеисты треуголку или не носили:

Здесь лежала его треуголка
И растрепанный том Парни.

Но если они не носили треуголок, то все же ее соседство с томиком Парни, хотя бы и воображении лицеиста, вполне уместно и даже необходимо. Может быть, это и есть наилучшим образом отобранная "примета времени".

Источником мнимой ошибки Ахматовой могли послужить стихи М. А. Кузмина "С какою-то странной силой...".

Анна Ахматова написала о "смуглом отроке" в 1911 году. В то же время М. А. Кузмин написал о треуголке.

"С какою-то странной силой владеют нами слова", - пишет М. А. Кузмин, перечисляя слова эпохи:

Но слово одно: "треуголка"
Владеет мною теперь.
Конечно, тридцатые годы.
И дальше: Пушкин, лицей...

И здесь треуголка - нечто большее, чем форма (хотя М. А. Кузмин, кажется, не относит это слово к лицею).

В. А. Фаворский в иллюстрациях к "Домику в Коломне" изобразил Пушкина как полководца, делающего смотр своим "войскам".

"Тут каждый стих глядит себе героем, а стихотворец... с кем же равен он?" В рифме возникает подразумеваемое имя - Наполеон. И над головой поэта, как его изобразил В. А. Фаворский, парит наполеоновская треуголка (см.: А. С. Пушкин. Домик в Коломне. М, 1929. Гравюры на дереве В. А. Фаворского). И в этом нет никакой ошибки.

Сравнение поэта с полководцем, конечно, шутка. Но шутка характерная и для зрелого Пушкина, и для Пушкина-лицеиста.

В течение ряда лет едва ли не самой читаемой книгой о Пушкине была антология В. В. Вересаева "Пушкин в жизни", составленная еще в 1926-1927 годах. Здесь были представлены все сведения о поэте, важные и неважные, первостепенные и десятистепенные, в хронологическом порядке. Установка была на полноту материала, а композиция определялась самой хронологией.

Таков был принцип антологии В. В. Вересаева. Он создавал своего рода документальный роман, это верно. Однако такой документальный роман вызывал скептическое отношение Анны Ахматовой.

У нее было два главных возражения против "техники монтажа", которая была применена при подготовке книги "Пушкин в жизни".

Во-первых, принцип полноты материала заставляет собирать не только весь, но и всякий материал. И письмо Жуковского оказывается рядом с каким-нибудь светским вздором или, что гораздо опаснее, вымыслом. Кроме того, полнота вересаевского свода кажется сомнительной. П. Е. Щеголев сожалел, что в его распоряжении не было писем Карамзиных. Писем Карамзиных не знал и В. В. Вересаев.

Переписка Карамзиных не была известна и М. А. Булгакову, иначе он непременно нашел бы для нее место в своей пьесе.

Что касается Анны Ахматовой, то она была потрясена публикацией новых документов из семейного архива Карамзиных4. Ее очень волновали эти письма, которые она читала как пропущенные сцены из "Последних дней". Как будто она попала в Зазеркалье булгаковской пьесы и ахнула, услышав разговоры друзей о Пушкине.

Друзья "шутя", "не придавая значения", повторяли все то, что убивало поэта, что распускали про него враги. Все было так неожиданно и страшно, что даже Анна Ахматова оказалась неподготовленной к такому сложному развитию действия. Этим объясняется ее запальчивость в суждениях о ближайшем окружении поэта.

"Мы здесь все сумасшедшие, - говорили Алисе в Стране чудес. - Я сумасшедший. Ты сумасшедшая..."

Анна Андреевна стада называть свои речи о Пушкине "бредовыми". Даже подарила мне одну из своих переводных книг с надписью, в которой называет меня охотным слушателем ее "бредовых речей о Пушкине". Но я думаю, что недаром в Зазеркалье бред был признаком и синонимом истины. Такого страстного "оправдания Пушкина", какое разворачивалось в прозе Анны Ахматовой, не было у нас, кажется, со времен Достоевского.

После того как Пушкин погиб, Софья Николаевна Карамзина сказала о его жене: "Боже, прости ей, она не ведала, что творит". Всего вернее было бы сказать то же самое о Карамзиных, Софье Николаевне и ее братьях.

Но внимание Анны Ахматовой привлекло такое простое, обыденное явление, как "bande joyeuse" - "веселая компания". И снова, как в "Поэме без героя", послышались звуки "адской арлекинады".

Анна Ахматова увидела "пеструю толпу", которой, как в мазурке, предводительствовал ловкий кавалергард. Казалось, что 317 толпу составляют только враги поэта. Их-то и изобразил Булгаков в своей пьесе "Последние дни". "Что же касается роли bande joyeuse, - пишет Анна Ахматова, - то ее до сих пор никто не касался". Это и придает особенную остроту замыслу ее книги о гибели Пушкина.

Могли ли Софья Николаевна Карамзина и Наталья Николаевна Пушкина не доверять этим блестящим молодым людям, если сам Пушкин считал некоторых своими друзьями?

По складу своей души Анна Ахматова была не обвинительницей, а целительницей. Она хотела понять. И за версту слышала ложь и клевету на Пушкина. Может быть, она и не могла "исцелить", но прикасалась она "к самой черной язве". Однажды она показала строки из "Сцены из Фауста" о поругании жертвы: "Вотще решась на злое дело..."

На Пушкина клеветали после его смерти - вот что было страшнее всего. И вот почему Ахматова так страстно защищ;1ла Пушкина. Ей казалось, что Карамзины недаром утаили свою переписку: слишком страшен был смысл событий, прояснившихся уже после гибели Пушкина, когда ничего нельзя было изменить ни в жизни, ни в письмах.

Молодые Карамзины попали в этот круг не по злому умыслу, конечно, а единственно "по невниманию"... И случилось это в самые трагические дни жизни поэта, который до конца считал их своими искренними друзьями.

У Анны Ахматовой кроме статей в собственном смысле этого слова был еще замысел исторической прозы. Она собирала выдержки из переписки Карамзиных.

Получалось нечто вроде документального романа, построенного именно на материалах, которых нет в книге В. В. Вересаева.

Плотная вереница "золотой молодежи" несется вскачь. И Александр Карамзин признается: "У меня как будто голова закружилась, я был заворожен".

У М. А. Булгакова трагедия совершается в кругу врагов поэта ("Последние дни"). Анна Ахматова показывает, как порочный круг захватывает и друзей Пушкина. Недаром сама Софья Николаевна Карамзина говорит, что, слушая некоторые речи в своем кругу, она иногда "содрогалась от безрассудно дерзкого бреда".

Пушкин не узнал бы в иную минуту тех, кого он любил и кому доверял.

"Он о них таких писем не оставил!" - пишет Анна Ахматова. Гибель Пушкина была исторической, общественной трагедией его времени. Но это не уменьшает остроты личных отношений поэта с его ближними и друзьями.

В той горячности, с которой Анна Ахматова защищала Пушкина, было много личного. "Я давно живу на свете, - говорила Анна Андреевна, - и я не раз видела, как люди превращаются в свою противоположность".

"Последние дни" Пушкина, с точки зрения "bande joyeuse", были сплошным праздником.

И здесь я позволю себе привести несколько небольших цитат, которые в свое время Анна Андреевна просила меня перепечатать из переписки Карамзиных.

1 июня 1836 года был праздник в честь рождения императрицы в Петергофе. Вечером маскарад и танцы. "Я шла под руку с Дантесом, - пишет Софья Николаевна Карамзина, - он забавлял меня своими шутками, своей веселостью и даже смешными припадками своих чувств (как всегда, к прекрасной Натали)".

2 сентября Александр Николаевич Карамзин вместе с братом Владимиром Николаевичем поехали к Пушкиным на дачу. "Вечером я с Володькой опять ездили к Пушкиным, и было с нами оригинальнее, чем когда-нибудь. Нам сказали, что, дескать, дома нет, уехали в театр..."

Гости велели зажечь лампы, играли на клавикордах, читали книги, ждали хозяев.

"Наконец, они приехали. Поелику они в карете спали, - рассказывает Александр Николаевич эту, как ему кажется, уморительную историю, - то и пришли совершенно заспанные... Пушкин сказал два слова и пошел лечь".

Гости не уезжали. "Мы объявили, что заставим их с нами просидеть столько же, сколько мы сидели без них". Наталья Николаевна покорилась было требованию гостей, но "не могла вынести так долго, и после отвергнутых просьб о нашем отъезде она ушла первая...".

В сентябре в Царском Селе праздновали именины Софьи Николаевны Карамзиной. "Получился настоящий бал, - пишет она в своем письме, - и очень веселый, если судить по лицам гостей". Вот только Пушкин был "все время грустен, задумчив и чем-то озабочен". И это сердило хозяйку бала. "Он своей тоской и на меня тоску наводит", - говорит она с досадой. Среди приглашенных был и Дантес, который "издали бросал нежные взгляды на Натали, с которой, в конце концов, все же танцевал мазурку".

"Жалко было смотреть на фигуру Пушкина, который стоял напротив них, в дверях, молчаливый, бледный и угрожающий. Боже мой, как все это глупо!" - восклицает Софья Николаевна.

И последняя, самая страшная, цитата.

После гибели Пушкина Андрей Николаевич Карамзин в Баден-Бадене встретил Дантеса и примирился с ним. Это было летом 1837 года. "Странно мне было смотреть на Дантеса, как он с кавалергардскими ухватками предводительствовал мазуркой и котильоном, как в дни былые".

Что же из этого следует?

Ничего, если не считать, что "гений и злодейство две вещи несовместные". Ничего не случилось. Только Пушкина не стало - сюжет для новой "маленькой трагедии" такого масштаба, как "Пир во время чумы".

Именно так складывался и развивался замысел книги Анны Ахматовой "Гибель Пушкина".

"Быть может, ни в одном из созданий мировой поэзии грозные вопросы морали не поставлены так резко и сложно, как в "Маленьких трагедиях" Пушкина", - пишет Анна Ахматова. Она могла бы сказать о своей книге "Гибель Пушкина" стихами "Поэмы без героя":

Но сознаюсь, что применила
Симпатические чернила.
Я зеркальным письмом пишу.

Пушкинские работы Анны Ахматовой образуют два не похожих друг на друга цикла. Первый - это статьи, например "Последняя сказка Пушкина", именно статьи, а второй - фрагменты, "Пушкин и Невское взморье". Фрагмент - это жанр, требующий большого искусства.

У Пушкина многое было названо (главным образом в посмертных публикациях) "отрывками". И "Цезарь путешествовал" - отрывок, и другая рукопись, начинающаяся словами "Мы проводили вечер на даче", - отрывок.

Такова поэтика Пушкина.

- Головокружительная краткость, - отмечает Анна Ахматова, - очень характерна для Пушкина. Но "Мы проводили..." - не отрывок. Там сказано все, что хотел сказать автор. У этой вещи очень крепкий и решительный конец..." "Пусть нас не обманывает форма, - говорит Анна Ахматова. Ведь и "Онегин" обрывается как натянутая струна, когда читатель и не помышляет, что читает последнюю строфу". Перо поэта придает прозаическим отрывкам завершенность лирического цикла. Поэтому фрагменты становятся особым жанром развернутого повествования, которое всегда оставляет "пробелы" для догадки и для тайны.

Из пушкинских страниц Анны Ахматовой складывалась на протяжении многих лет и сложилась книга о судьбе великого поэта, которая пробуждает в каждом из нас "острое ощущение истории".

Размышления о Пушкине открывали перед Анной Ахматовой "даль" русского романа XIX века; "Это - столбовая дорога русской литературы, по которой шли и Толстой и Достоевский". В "Гибели Пушкина" она была таким же мастером исторической живописи, как в "Поэме без героя".

... Может показаться странным и даже смешным, но мне всегда казалось, что разговоры с Анной Ахматовой о Пушкине имеют какое-то таинственное влияние на природу. Если в начале разговора, например, шел дождь, то в конце его непременно светило солнце. Однажды, возвращаясь с Ордынки домой, я вышел на Большой Каменный мост и остановился, пораженный. В небе над Москвой-рекой вырастало дивное облако, освещенное солнцем, и было в нем что-то очень знакомое. И вдруг я вспомнил; "Онегина" воздушная громада, как облако, стояла надо мной" - еще одна пушкинская страница Анны Ахматовой.

II. Пушкин и Жуковский

1

В конце 50-х годов Анна Ахматова готовила к печати свою книгу "О Пушкине". По-видимому, она желала проверить, как звучат ее новые заметки "с голоса", и ей понадобился постоянный слушатель.

Не знаю, по каким причинам, но выбор ее остановился и на мне. Конечно, были и другие слушатели, но в шуточной надписи на книге переводов она отметила, что я был "всегда готов" слушать ее "бредовые речи о Пушкине". Мне эти речи никогда не казались "бредовыми"; напротив, они были из разряда тех, которые Осип Мандельштам называл "нетленными" ("И горящие солью нетленных речей").

Кроме завершенных заметок у Анны Андреевны Ахматовой были также некоторые замыслы, которые не были записаны, но существовали в устной форме как некие рассказы или размышления о Пушкине. Иные из них она повторяла, другие - нет.

Так, однажды я услышал глубоко поразившие меня размышления о Пушкине и Жуковском, о Пушкине и Шенье. Восстановить эти речи так, как они прозвучали однажды, по-видимому, невозможно, однако сохранить их, кажется, необходимо.

2

Анна Ахматова говорила, что знаменитая "школа Жуковского", имеющая столько учеников и последователей, не является единственной школой перевода в русской литературе. Кроме того, есть еще "пушкинская школа" перевола, но у нее, как ни странно, почти нет последователей.

Жуковский был мастером поэтического, стихотворного перевода. Когда баллады Шиллера зазвучали по-русски так, как если бы это был оригинал, все уверовали в возможность "перевыразить", по замечанию Пушкина, все на свете по методу Жуковского.

Казалось бы, Пушкин, "победитель-ученик", как его называл сам Жуковский, должен был вступить на то же поприще и одержать на нем блистательные победы. И залоги таких побед были в творчестве Пушкина. Достаточно сравнить, например, "Иванову ночь" Жуковского, балладу про "знаменитого Смальгольмского барона" (из Вальтера Скотта) с балладой Пушкина "Будрыс и его сыновья" (из Мицкевича).

Но Пушкин не стал поэтом-переводчиком в духе Жуковского. И не потому, что у него на это не хватило времени, а потому, что он уходил или уже ушел из "школы Жуковского" и не хотел повторять его уроков. Жуковский достиг многого, но каждый, кто идет следом за ним, по необходимости решает ту же задачу: как перевыразить то, что уже однажды было выражено в поэтической форме на другом языке...

Впрочем, не только Пушкин, но и сам Жуковский, король поэтического перевода, порою сомневался в возможностях стихотворного "преложения" стихов с чужого языка. В одной из своих статей он упоминает о некоем своем знакомце, который любит поэзию, но знает иностранных авторов "только по слуху или в некоторых переводах".

"Следовательно, - продолжает Жуковский, - почти не знает, ибо вы сами признаетесь, что большую часть переводов можно сравнить с ложными слухами, которые и самую истину нередко превращают для нас в небылицу". И выходит, что Пушкин не столько восставал против традиции Жуковского, сколько шел за ним следом, но при этом совершенно по-новому понимал цель пути и возможности ее достижения.

Недаром Пушкин однажды высказал сожаление о том, что Жуковский слишком много переводил. При этом он был "в бореньях с трудностью силач необычайный". Именно поэтому уникальное дарование Жуковского не может быть общим правилом. Со своей стороны, Анна Ахматова утверждала, что в области стихотворного перевода возможны исключения, даже настоящие чудеса, но в целом она не доверяла стихотворным переводам поэзии.

Л. К. Чуковская, как всегда, очень тонко передает ее характерную мысль: "Драму можно переводить, - говорила Анна Ахматова, - прозу тоже, но в переводы лирических стихов я не верю"5. Можно сказать, что Ахматова не любила переводы лирических стихов из любви к поэзии.

Известный музыкант Федор Дружинин, ныне профессор Московской консерватории, в молодости игравший Анне Ахматовой "Чакону" Баха, как-то в связи с разговорами о возможностях переводов "стихов - стихами" очень удачно и к месту сказал:

- Музыку музыкой не переведешь...

Подтверждение своим общим взглядам на природу поэтического перевода Анна Ахматова искала и находила у Пушкина. Пушкин, по ее мнению, написал манифест новой школы в области перевода, но при его жизни этот документ не был напечатан, а после смерти в течение многих лет, вплоть до наших дней, оставался как бы непрочитанным.

- Возьмите его статью "О Шатобриановом переводе "Потерянного рая"", - сказала Анна Андреевна. - Там все сказано...

3

И я обратился к первоисточнику. Чтение статьи Пушкина "О Мильтоне и переводе "Потерянного рая" Шатобрианом", написанной в 1836 году и предназначавшейся для журнала "Современник", было для меня продолжением разговора с Ахматовой. Многое из того, о. чем она говорила, вдруг разъяснилось и развернулось цепью неопровержимых доказательств.

Жуковский, как известно, говорил, что "переводчик в прозе - раб; переводчик в стихах - соперник"). Но если переводчик в стихах "соперничает" с автором, то он поневоле должен стремиться "улучшить" переводимые стихи, "украсить" оригинал своими, может быть, и замечательными "прибавлениями".

Например, во Франции, писал Пушкин, дипломатически не вступая в спор с самим Жуковским, аббат Делиль переводил Мильтона и "ужасно поправил его грубые недостатки и украсил его без милосердия". Так что "соперничество" иногда не то что искажает, а как бы изменяет подлинник. И дело здесь не в одном только стихотворстве. Иные прозаические переводы стихов не заслуживают никакого другого названия, кроме как "рабские". Во Франции, отмечает Пушкин, существовали и "жалкие переводы в прозе", в которых Мильтон "был безвинно оклеветан". Но что это доказывает? Только то, что "жалкий перевод" не может равняться с подлинником, независимо от того, сделан он в прозе или в стихах.

Но зачем же не соперничающий, а смиренный перевод называть "рабским" только потому, что он сделан прозой, а не стихами? Не лучше ли назвать его "аналитическим", или "свободным"? Если он, конечно, достоин оригинала... именно в этом Пушкин видел новое и принципиальное значение труда Шатобриана.

"Ныне, - пишет Пушкин, - (пример неслыханный!) первый из французских писателей переводит Мильтона слово в слово и объявляет, что подстрочный перевод был бы верхом его искусства, если б только оный был возможен! Таковое смирение во французском писателе, первом мастере своего дела..."

Слово "смирение" в словаре Пушкина 30-х годов указывало на то, что предмет его рассуждения дорог ему. Соперничающий перевод господствовал в русской поэзии времен Жуковского. Это была, можно сказать, цветущая ветвь романтической поэзии. "Смиренный" прозаический перевод провозглашен Пушкиным как форма "зрелой словесности".

Пушкин утверждал, что прозаический перевод "Потерянного рая", выполненный Шатобрианом, должен "сильно изумить поборников исправительных переводов и, вероятно, будет иметь большое влияние на словесность". Можно было ожидать, что такое влияние на русскую словесность окажет статья Пушкина "О Мильтоне и переводе "Потерянною рая" Шатобрианом".

4

Но одной статьи было все же недостаточно. И в том же 1836 году, непосредственно вслед за статьей о прозаическом переводе "Потерянного рая", Пушкин затеял перевод "Слова о полку Игореве". По-видимому, он хотел дать модель прозаического, аналитического перевода памятника древней русской литературы.

Сама по себе структура пушкинского аналитического, прозаического перевода была гениальна и нисколько не устарела до наших дней. Можно только гадать, почему Пушкин так и не окончил начатую работу... Анна Ахматова питала, что он ошибся в выборе памятника старины для нового перевода.

- Что ж тут переводить? - говорила Анна Андреевна. - Мы, слава Богу, знаем русский язык настолько, чтобы читать "Слово о полку Игореве" и подлиннике.

Но, по-видимому, как считала Анна Ахматова, у Пушкина с переводом "Слова о полку Игореве" (с обширным историко-филологическим комментарием) были связаны и некоторые житейские надежды. Нет сомнения, что в случае удачного завершения предпринятого труда Пушкин мог стать автором книги, которую перепечатывали бы каждый год в интересах просвещения, а это могло существенно поправить его дела. "Шатобриан на старости лет переводил Мильтона для куска хлеба", - пишет Пушкин.

- Пушкин знал о переводах все, если он знал даже и то, что такое перевод "для куска хлеба", - говорила Анна Ахматова.

Пушкину в последние годы жизни приходилось усиленно заботиться о хлебе насущном. "Шатобриан, - читаем далее в его статье, - приходит в книжную лавку с продажной рукописью, но с неподкупной совестию". Точно так же приходил в "книжную лавку" и Пушкин. Он рассуждал о Шатобриане, а говорил о себе.

"От переводчиков стали требовать более верности, а менее щекотливости и усердия к публике - пожелали видеть Данте, Шекспира и Сервантеса в их собственном виде, в их народной одежде - и с их природными недостатками", - пишет Пушкин в той же статье. Это и есть сущность "пушкинской школы" перевода, как полагала Анна Ахматова. Именно этому она и предполагала посвятить свою статью.

5

Некоторые общие суждения Ахматовой о "стихотворных" и ан;1литических, то есть "прозаических", переводах были вызваны также ее наблюдениями над работой В. К. Шилейко, когда он готовил полный перевод древней поэмы о Гильгамеше. Его работу Анна Ахматова могла видеть изо дня в день. Здесь прозаический перевод был оправдан самой древностью текста без привычных европейцам рифм и правильных ритмов. "Далеким путем он ходил и вернулся, и записал на камне свой труд" - так начинается рассказ о странствиях древнего героя6.

Таким же лапидарным языком выполнены переводы Анны Ахматовой из древнеегипетской поэзии. Помню, как она восхищалась изображением писца на фоне моря в какой-то древней египетской повести, где было сказано, что горизонт за его плечами поднимался и опускался косой линией. Вот как просто и величественно звучит ахматовская речь в "Прославлении писцов": "Мудрые писцы Времен преемников самих богов, Предрекавшие будущее, Их имена сохранятся навеки. Они ушли, завершив свое время..."

Когда Л. Н. Гумилев, сын Ахматовой, находившийся в ссылке, готовил к печати свою книгу "Гунны", она разыскивала для него стихи древних поэтов. И нашла четверостишие китайского генерала, который провел в плену 19 лет. Возвращаясь на родину, он сложил такие строки: "Я прошел 10 тысяч ли Сквозь пески пустынь, Служа моему государю, Чтобы разбить гуннские орды". "Вот тебе мой прозаический перевод", - пишет Анна Ахматова, посылая ему стихи китайского генерала.

Эта надпись сделана с каким-то смиренным торжеством и чувством отчуждения от всех условностей "украшенного" перевода. "Вот тебе мой прозаический перевод"! Потому что музыку музыкой не переведешь... Это было еще одним доказательством безусловной правоты "пушкинской школы" перевода, которая видит цель своего труда в "преложении верности смысла и выражения".

6

За двадцать лет добрых отношений с Анной Андреевной Ахматовой мне довелось много раз слышать, как она читает свои старые и новые стихи. Но я никогда не слышал, чтобы она читала свои старые или новые переводы.

В те же годы в разного рода изданиях было напечатано множество переводов, подписанных ее именем. Говорят, что она читала их профессиональным переводчикам, советовалась, стоит ли их вообще печатать, но ведь это совсем другое дело.

Говорят также, что у нее было множество помощников. Исполать тем, кто помогал ей в работе, за которую она бралась только "для куска хлеба". Ведь у нее не было никакого другого источника существования. Ни стихов, ни ее статей о Пушкине тогда не печатали...

Помнится, однажды она вернулась из какого-то издательства и сказала с тоской и отвращением:

- Я опять подписала договор на переводы... На нервной почве!

Ей приходилось дорожить работой, к которой она не чувствовала ни призвания, ни расположения.

- Получить большой заказ, - говорила Анна Андреевна, - так же трудно, или даже труднее, чем защитить докторскую диссертацию.

И она раздавала подстрочники своим добровольным помощникам, делилась с ними гонорарами. Некоторые из них тоже нуждались в заработках, но не могли получить заказов. Это все были драматические подробности ежедневной литературной жизни Анны Ахматовой.

Между тем издательства требовали не только "украшенных", но и "гладких" переводов, что усиливало предубеждение Анны Ахматовой к стихотворным переводам вообще. И она хотела подвести под свое предубеждение надежное теоретическое основание. Ее светлые мысли о "пушкинской школе" указывали на еще неоцененные нами источники обновления русской речи и неисчерпаемые возможности расцвета новых форм перевода в современной русской литературе.

III. Пушкин и Андре Шенье

1

Я провел в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина целый день и купил в тамошнем книжном киоске старую книгу о французской романтической живописи. Вечером при встрече с Анной Андреевной Ахматовой я сказал ей, что на меня сильное впечатление произвели картины Теодора Жерико.

Она кивнула в знак согласия и сказала:

- Мы еще поговорим об этом...

В тот вечер она уезжала в Ленинград. И ее убежище на Ордынке действительно было похоже на "станцию Ахматовка, с пересадкою": кто-то уходил, кто-то приходил, раздавались звонки, одни здоровались, другие прощались, приближалось время отъезда, собирались ехать на вокзал. Так что поговорить удалось лишь накоротке. Анна Андреевна увела меня в свою комнатку, где возле двери стоял ее сложенный чемодан, и я CT;IA говорить о том, что, рассматривая картины французских художников-романтиков, я все время почему-то вспоминал Гумилева.

И как было не вспомнить его "Выбор", где сказано:

А ушедший в ночные пещеры
Или к заводям тихой реки
Повстречает свирепой пантеры
Наводящие ужас зрачки

при взгляде на картину Антуана Бари "Черная пантера в ущелье". Что касается корабля-призрака на картине Жерико "Плот "Медузы"", то кажется, что на нем "огни Святого Эльма светятся", "усеяв борт его и снасти", как в поэме Гумилева "Капитаны", "где капитана с ликом Каина легла ужасная дорога"...

Анна Андреевна знала историю живописи профессионально. Она задумалась на минуту, а потом сказала:

- Гумилев любил и знал живопись Теодора Жерико, его коней и всадников, неразлучных даже во время потопа...

Композиция картины "Потоп" построена так, что в центре всех событий оказывается голова лошади и ее всадника; оба они схвачены враждебной стихией, и оба плывут к берегу...

2

Пушкин говорил: "Бывают странные сближения". Внешне как будто случайно, а внутренне вполне логично, по мысли Анны Андреевны, наш разговор от Жерико и Гумилева перешел к Пушкину и Андре Шенье.

В 1825 году, накануне восстания декабристов, Пушкин написал шуточную поэму "Граф Нулин" с нешуточной темой случайности в истории. Если бы не случайность, то события от времен Тарквиния складывались бы иначе: "Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те".

Что этим хотел сказать Пушкин?

"Не надобно все высказывать", - говорил он. Действительно, не все в поэзии, да и в истории, где так велика роль случайности, можно перевести на язык логики. Но вот император Николай I победил русских якобинцев, подавил мятеж декабристов, а предводители их были повешены. В ноябре 1826 года Пушкин в Михайловском на одном из своих черновиков рисует виселицу с силуэтами пяти казненных бунтовщиков. Рисунок сопровождался надписью, похожей на эпитафию: "И я бы мог, как тут" (Цявловская Т. Г. Рисунки Пушкина. М., 1970. С. 90). И здесь опять это "бы" - знак исторической случайности.

Что хотел сказать Пушкин?

Считал ли он, хотя бы предположительно, что накануне восстания победа императора над декабристами была так же возможна, как победа русских якобинцев над "законной властью", как это было во Франции?

"Не надобно все высказывать"... Но в том же 1825 году Пушкин написал элегию "Андрей Шенье", где речь шла именно о победе мятежников над законной властью.

В особой заметке "Об Андрее Шенье" Пушкин говорит, что поэт "погиб жертвою французской революции на 31 году от рождения. <...> Нельзя воздержаться от горестного чувства..."

Пушкин пишет об Андре Шенье с "горестным чувством". Его элегия сопровождается прозаическим комментарием, где отмечены некоторые подробности последних дней поэта. В частности: "Он прославлял Шарлотту Корде, клеймил Колло д'Эрбуа, нападал на Робеспьера". Иными словами, в роковые часы поэт оказался рядом со своим королем.

"Известно, - продолжает Пушкин, - что король испрашивал у Конвента письмом, исполненным спокойствия и достоинства, права апеллировать к народу на вынесенный ему приговор. Это письмо, подписанное в ночь с 17 на 18 января, составлено Андреем Шенье".

При этом Андре Шенье оставался самим собой. И в телеге, в которой он оказался вместе со своим другом Роше, он говорил о Расине и вспоминал монологи из трагедии "Андромаха". Поэт везде поэт... Так, Гумилев, арестованный ЧК, взял с собой в тюрьму "Илиаду" Гомера…

Пушкин перевел и включил в свою элегию последние стихи Андре Шенье:

Где вольность и закон? Над нами
Единый властвует топор.
Мы свергнули царей.
Убийцу с палачами
Избрали мы в цари.
О ужас! о позор!

Осужденный якобинцами, Шенье оплакивает свободу:

Но ты, священная свобода,
Богиня чистая, нет, - не виновна ты,
В порывах буйной слепоты,
В презренном бешенстве народа.
Сокрылась ты от нас...

Когда Священный союз задушил стремления свободы в Европе, погиб Байрон. Это было в 1824 году. И Пушкин оплакивал его гибель в стихотворении, посвященном "свободной стихии", называя его "властителем дум". А в следующем, 1825, году было написано стихотворение об Андре Шенье, которое начинается упоминанием о Байроне: "Меж тем, как изумленный мир На урну Байрона взирает..."

Что хотел сказать Пушкин?

Что поэты платят роковую цену за ошибки и заблуждения человечества, потому что они угадывают присутствие случайности в событиях современности и видят дальше, чем многие другие их современники?

Подъялась вновь усталая секира
И жертву новую зовет.
Певец готов; задумчивая лира
В последний раз ему поет...

Что хотел сказать Пушкин? Конечно, "не надобно все высказывать", но, рисуя Андре Шенье с таким горестным чувством, не хотел ли сказать Пушкин: "И я бы мог, как тут". И если бы ему пришло в голову нарисовать поэта у подножья королевского эшафота, он мог бы надписать, как уже сделал это однажды: "И я бы мог, как тут".

Гибель поэта каким-то образом соединялась с его "выбором". Тут действовал не только "суд", но и "свобода воли". Ни Байрон, ни Андре Шенье не пытались уклониться от своей исторической роли, а, напротив, шли навстречу своей судьбе.

Эта была тема Анны Ахматовой. Она проходит через ее замысел книги о Пушкине, срез "Реквием" и "Поэму без героя". В свое время пушкинская элегия послужила предметом особого разбирательства, в котором участвовали Сенат, Государственный совет и сам царь Николай I. От поэта потребовали объяснений, и он сказал, что "без явной бессмыслицы" эти стихи "не могут относиться к 14 декабря"7.

- А что еще он мог сказать им? - говорила Анна Ахматова. - Они оглядывались в прошлое, смотрели на декабристов, которых больше не боялись... А он видел будущее.

3

В каждую эпоху происходит неожиданное обновление той или иной темы художественного мира Пушкина. Так в начале 20-х годов нашего столетия вдруг по-новому зазвучали его стихи об Андре Шенье.

Николай Гумилев считал Андре Шенье родоначальником романтического направления в литературе Франции. "Вот романтизм, ведущий свое начало от Андре Шенье", - писал он8. Русский поэт находил нечто родственное своей судьбе в исторической роли, которая выпала на долю французского поэта в эпоху якобинской диктатуры.

Гибель поэта как историческая тема в творчестве Анны Ахматовой связана с судьбой Гумилева. "Мы ни единого удара не отклонили от себя", - пишет Анна Ахматова, и это уже из мира ее "Реквиема".

25 августа (нового стиля) 1921 года был расстрелян Гумилев. Молва гласила о том, что он перед смертью пел "Боже царя храни". За три года до этого, 16 июля 1918 года, на Урале был казнен его августейший тезка император Николай II. Гибель Царя и Поэта предсказана Пушкиным в элегии "Андрей Шенье". В 1825 году он писал П. А. Плетневу: "Душа! Пророк, ей-Богу, пророк! Я "Андрея Шенье" велю напечатать церковными буквами, во имя Отца и Сына..."

Подобно тому, как во французской исторической и литературной традиции имена Андре Шенье и Людовика XVI оказались связанными как символы империи и якобинского террора, так в русской исторической традиции намечалось роковое сближение имен Николая II и Николая Гумилева как символов царства и красного террора.

Это историческое сопоставление оказалось очень устойчивым. В 1922 году в Париже в журнале "Числа" была напечатана статья художника Сергея Шаршуна "In memoriam", где говорилось, что Гумилев "разыграл свою драму, как Шенье".

Статья "In memoriam" недавно была перепечатана в Москве9. Сходство Гумилева и Андре Шенье заключается в том, что Гумилев не делал попытки уклониться, как бы принимая вызов судьбы и оставаясь верен своему выбору, "лез на рожон"...

Историческая линия поведения Николая Гумилева была ясна тем, кто хорошо его знал. В 1922 году М. А. Зенкевич перевел на русский язык последние стихи Андре Шенье ("Ода Шарлотте Корде", "Юная пленница", "Ямбы" и др.) и посвятил эти переводы памяти Гумилева10.

Есть в этих переводах отголосок, эхо гулких "шагов" Гумилева.

Быть может, прежде чем, как арестант в прогулке,
По кругу уходя во мрак,
Неутолимый час - шестидесятый, гулкий.
Поставят на эмали шаг... 11

Марина Цветаева говорила о внутренней ритмике Гумилева: "Любовь? нет. Ненависть? нет. Суд? нет. Оправдание? нет. Судьба. Шаг судьбы"12. И хотя сказанное относилось лишь к одному его стихотворению, эти слова справедливы и по отношению к судьбе поэта в целом.

В этой же статье Цветаевой есть такие слова: "Чувство Истории только чувство судьбы". В 1922 году Марина Цветаева подарила Анне Ахматовой книгу стихов Андре Шенье. Это был неслучайный дар по времени и по существу. Как раз тогда Анна Ахматова обдумывала статью "Пушкин и Андрей Шенье"13. И в том же 1922 году Осип Мандельштам, говоривший, что никто ему не был в современной поэзии ближе Гумилева, предложил издательству "Современник" монографию "Андре Шенье". Вот лишь несколько строк: "Поэтический путь Шенье - это уход, почти бегство от "великих принципов" к живой воде поэзии, совсем не к античному, а к вполне современному миропониманию"14.

К статье "О природе слова" О. Мандельштам выбрал эпиграф из Гумилева:

Но забыли мы, что осияно
Только слово средь земных тревог...

В этой статье упоминается и Шенье: "Не раз русское общество переживало минуты гениального чтения в сердце западной литературы. Так Пушкин, и с ним все его поколение, прочитал Шенье..."

Статья была написана в 1921 -1922 годах. Речь шла об "идеале совершенной мужественности". "Идеал совершенной мужественности подготовлен стилем и практическими требованиями нашей эпохи", - пишет О. Мандельштам. "Гиератический характер поэзии обусловлен убежденностью, что человек тверже всего остального в мире". И все это было сказано под эпиграфом из Гумилева. Статья Осипа Мандельштама "О природе слова" читается как реквием или памятник расстрелянному поэту.

Сопоставление с Андре Шенье было чуть ли не общепринятым в кругу друзей, современников Гумилева. Художник А. А. Осмеркин, автор известного портрета "Анна Ахматова. Белая ночь. Ленинград" (1939-1940), когда речь заходила о Гумилеве, как вспоминает Э. Г. Герштейн, повторял: "Это наш Шенье..."

И у Анны Ахматовой всюду, где речь идет о "гибели поэта", скользит тень Гумилева, слышится его голос в хоре голосов его эпохи.

Это все наплывает не сразу...
Как одну музыкальную фразу
Слышу несколько сбивчивых слов.
После... лестницы плоской ступени.
Вспышка газа и в отдаленьи
Ясный голос: "Я к смерти готов!"

Он был одним из первых среди тех, кто "не отклонил от себя" "ни единого удара". О "Поэме без героя" Ахматова писала: "Того же, кто упомянут в ее заглавии и кого так жадно искала сталинская охранка, в поэме действительно нет, но многое основано на отсутствии"15.

4

Поезд Анны Ахматовой уходил в полночь. Она просила провожающих ее не поддаваться соблазну вокзальной пантомимы и не говорить с нею через глухое окно языком жестов. Мы приехали на вокзал за несколько минут до последнего звонка.

Анна Андреевна поднялась на площадку вагона, кто-то передал ей черную трость с белой, слоновой кости, ручкой и лепным изображением головы лошади. Что-то вдруг напомнившее мне о коне и всаднике на картине Жерико, и поезд тронулся.

Все разошлись. Под впечатлением разговора о Пушкине, Андре Шенье и Гумилеве я смотрел вслед уходящему поезду, который то исчезал, то просвечивал огнями в ночных пространствах. Это был мой последний разговор и последняя встреча с Анной Ахматовой.

Примечания

1. Анна Ахматова. О Пушкине. Статьи и заметки. Л., 1977.

2. Эйзенштейн С. Непосланное письмо Тынянову (в кн. "Воспоминания о Ю. Тынянове". М., 1983. С. 274).)

3. Там же, С. 275.

4. Пушкин в письмах Карамзиных 1836-1837 годов. М. -Л., 1960.

5. Чуковская Лидия. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. 1952-1962 // Нева. 1993. № 4. С. 115.

6. Шилейко Тамара. Легенды, мифы и стихи // Новый мир. 1986. № 4. С. 206.

7. А. С Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1974. Т. 1 С. 121.

8. Гумилев Н. С. Собр. соч: В 3 т. М., 1991. Т. 3. С. 183.

9. Независимая газета. 21. 7. 1993. С. 5.

10. Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. М., 1992. С. 338.

11. Песни первой французской революции. М. -Л., 1934. С. 620.

12. Марина Цветаева о Гумилеве. / Гумилев Н. С. Собр. соч.: В 4 т. М., 1991. Т. 2. С. 356.

13. Ранние пушкинские штудии Анны Ахматовой (По материалам П. Лукницкого) // Вопросы литературы. 1978. № 1. С. 193.

14. Мандельштам Осип. Собр. соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 162.

15. Роман Тименчик. Остров искусства // Дружба народов. 1989. № 6. С. 253.

© 2000- NIV